Студия «Юг. Кино» включила Михайловскую батарею в официальный перечень лучших крымских локаций для съемок исторических фильмов. Но руководство Военно-исторического музея фортификационных сооружений хотело бы видеть в этих стенах не только кинематографистов.

«У нас есть вариант использования первого этажа: нам необходимо сделать киноконцертный зал, нам необходим зал для проведения конференций. В планах очень много всего, — говорит Эдуард Крайнов, директор Военно-исторического музея фортификационных сооружений. — Мы уже в течение нескольких лет подаем заявки в Министерство культуры на выделение финансов, хотя бы для первого этапа проектно-изыскательных работ. Но, к сожалению, вопрос пока что положительно не решается».

Оба яруса крепости абсолютно одинаковые по своей планировке, но второму этажу повезло больше: экспозиции, которые раскрывают военную историю Севастополя, решено было разместить здесь. А 180 лет назад в этих казематах стояли пушки. Настоящие, а не макеты, как сейчас. Само слово «каземат» в итальянском языке обозначало «невидимый дом», а во французском — «дом для орудия».

«Всего было 77 орудий, 55 из них располагались на 1 ярусе и на втором, 22 — на крыше, на открытой площадке, — рассказывает Юлия Хрипунова, научный сотрудник отдела научно-фондовой работы. — Строилась батарея П-образной формы, то есть рельеф местности соблюдали. И главный фасад, и южный фланг — орудия могли вести обстрел кораблей противника, если они заходили со стороны бухты, а орудия северного фланга могли вести оборону со стороны суши».

Для этого была построена 200-метровая горжевая стена с бойницами, которая закрывала всю тыльную часть крепости между флангами, но от нее остался лишь фрагмент. Часть пороховых погребов была вынесена за территорию батареи и хорошо сохранилась.

«Необходимо было иметь как основные пороховые погреба на месте, так и запасные, удаленные — те, которые в случае длительных боев можно было дополнительно использовать», — поясняет Эдуард Крайнов.

Погреба строились позже крепости, в советское время использовались как склады, никто их не реконструировал, и они сохранили дух минувших эпох. Понятно, что порох и ядра — ключевые компоненты выстрела — хранили и на первом ярусе батареи, чтобы как можно быстрее подтягивать к пушкам во время боя.

«Дальность стрельбы этой пушки была три километра при ширине бухты в километр. Большой недостаток этого вооружения — чугунный ствол орудия во время стрельбы сильно нагревался. Он был буквально раскален, -рассказывает лектор-экскурсовод Военно-исторического музея фортификационных сооружений Татьяна Мирская.

Чтобы охлаждать, его покрывали мокрой мешковиной. Раньше в казематах стояли бочки с водой, которая была смешана с уксусом — уксус нужен был, чтобы ускорить процесс охлаждения ствола».

Но вот парадокс истории — стрелять по кораблям неприятеля Михайловской батарее не пришлось, хотя строительство крепости завершилось за 8 лет до Крымской войны. В современной формулировке — её ввели в эксплуатацию 1 октября 1846 года. Свое имя она получила в честь младшего брата императора Николая Первого Михаила. До наших дней сохранились лишь две батареи — Константиновская и Михайловская — памятники инженерной мысли 19 века, но подобных им было пять. Еще при Суворове на обоих берегах Севастопольской бухты возвели укрепления, только земляные.

«Когда губернатором Севастополя, главнокомандующим Черноморским флотом стал Михаил Лазарев, то, конечно, он предложил, что земляные батареи — это хорошо, но лучше, если будут каменные, — говорит Юлия Хрипунова. — И перешли от мысли к действию, то есть по приказу Лазарева, были отстроены 5 казематированных батарей в середине 19 века».

Так в ход в Артиллерийскую бухту защищали Александровская и Николаевская батареи, в Южную — Николаевская и Павловская. А вместе с батареями северной стороны они могли вести перекрестный огонь по вражеским кораблям, полностью контролируя фарватер. Так была создана единая система обороны Севастопольской бухты.

«Стрелять Михайловской батарее в период Крымской войны не пришлось. Почему? Потому что было принято решение: у входа в Севастопольскую бухту затопить корабли Черноморского флота, — объясняет Юлия Хрипунова. — Всего было три линии затопленных кораблей. Но т. к. противник зайти вглубь бухты не мог, соответственно, Михайловская батарея была переоборудована под госпиталь».

Как военная крепость внесла вклад в медицину

В ноябре 1854-го года — через два месяца после начала обороны Севастополя в город прибыл Николай Пирогов. К тому моменту он уже 13 лет возглавлял кафедру хирургии Императорской Медико-хирургической академии. Именно по его просьбе сюда потом приехали и сестры милосердия.

«Впервые русские женщины появились на полях сражений. До Крымской войны русские женщины участия в боевых действиях не принимали», — рассказывает Лариса Матвеева, лектор-экскурсовод Военно-исторического музея фортификационных сооружений.

Позолоченный крест на Андреевской ленте — знак сестер милосердия, который они получили в Петербурге из рук великой княгини Елены Павловны, вдовы Михаила Романова, чье имя носит батарея. По рождению немецкая принцесса, лютеранка, она не просто приняла православие, но и стала женщиной глубоко верующей. Занималась благотворительностью и на свои деньги организовала Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия.

«В основном это были дворянки, они проходили в Санкт-Петербурге курсы в военных госпиталях, и вот богатые, изнеженные женщины поехали на войну, — продолжает Лариса Матвеева. — Не хватало ни медикаментов, ни перевязочных материалов. Раненые, больные лежали на полу, хорошо, если тюфяк был, чтобы подстелить. А крови было столько, что по несколько раз в день ее соскребали лопатами с пола».

Именно в стенах Михайловской батареи начиналась история Севастопольского морского госпиталя. На Павловский мыс, где он находится и сейчас, его передислоцировали только в 1888 году. После Крымской войны, при подписании Парижского мира англичане и австрийцы требовали уничтожить русские укрепления по всему Черноморскому побережью. Наши дипломаты смогли вычеркнуть этот пункт. Статья 13-я мирного договора запрещала на Черном море лишь военные арсеналы, и в 1856 году из погребов Михайловской батареи вывезли весь порох и снова открыли здесь госпиталь.

«В 1861 году в ночь с 23 на 24 ноября разразился сильнейший шторм, и напротив Михайловской батареи потерпел бедствие иностранный пароход, и медики с батареи оказали помощь потерпевшим, — приводит исторический факт Лариса Матвеева. — Переодели их, обогрели, накормили, и капитан этого корабля не мог выразить слова благодарности за человеколюбие и такой теплый прием».

Эту башню на собственном фундаменте пристроили с северного фланга как раз для нужд госпиталя, возможно, чтобы разместить в ней морг. Эпизод работы госпиталя — важная часть экспозиции, созданной в 2010 году, когда батарея стала музеем.

Коллекция началась с пуговицы

Это самая крупная коллекция подлинных предметов Крымской войны не только в России, но и в мире. Их 4 с половиной тысячи. На протяжении нескольких десятилетий ее собирали киевские бизнесмены Алексей и Игорь Шереметьевы. В 2014-м после Русской весны они забрали самые ценные экспонаты, но большая часть коллекции осталась в Севастополе. Юлия Хрипунова работает здесь с основания музея и была знакома с братьями.

«Как рассказывал сам Алексей Евгеньевич: когда он был еще мальчишкой, отец его уехал в командировку в Севастополь, а по приезду привез Алексею подарок — это была пуговица с обмундирования русского солдата периода Крымской войны. И Алексей Евгеньевич говорил: представьте, с этой одной пуговицы началась моя коллекция», — вспоминает Юлия Хрипунова.

Почти у каждого экспоната — непростая судьба. Многие из этих предметов были куплены на аукционах в Европе.

«Молитвослов принадлежал русскому офицеру. Он погиб, и британский офицер этот молитвослов присвоил себе. Он увез его на родину, подписал его своим именем — Джордж Тейлор — и передал по наследству, — рассказывает Юлия Хрипунова. — А затем уже по какой-то причине уже потом этого Джорджа Тейлора решили его выставить на аукцион, и Шереметьев купил этот молитвослов, и он вернулся на родину, сюда в Севастополь».

А вот эту корабельную пушку подарило море. Она служила кнехтом на причале Радиогорки, но во время «шторма века» в ноябре 2023 года волны разбили причал, и со дна бухты Матюшенко пушку поднимали сотрудники МЧС.

«После того, как пушку подняли, было принято решение о передаче ее в наш музей, и тут началась наша работа по определению, что за пушка, — рассказывает научный сотрудник отдела научно-фондовой работы Юлия Храмцова. — В данный момент мы знаем, что это 36-фунтовая карронада 1839 года».

Для размещения коллекции, рассказывающей историю двух оборон Севастополя, трудно придумать более подходящее место, чем Михайловская батарея, стены которой сохранили все раны минувших эпох. Их не стали заделывать при реконструкции, чтобы сохранить аутентичность. Укрепление было построено из крымбальского известняка, который добывали в Килен-балке.

«Он морозостоек и влагостоек, и мы понимаем, что батарея находится близ моря, морская среда агрессивна, и что немаловажно, этот камень плотный и в то же время очень мягкий: если снаряд попадал в стену, камень трещину не давал. Снаряд просто-напросто застревал в этой стене. И это ответ на тот вопрос, почему Михайловская батарея все еще на месте», — объясняет Юлия Хрипунова.

Отголоски Великой Отечественной

Помните, что батарея могла отразить нападение не только с моря, но и с суши? Во время второй обороны в июне 1942-го фашисты наступали на город как раз с севера. Была задача: задержать их, чтобы основные силы защитников могли отойти на южную сторону. Гарнизон крепости задачу выполнил. Немцы штурмовали батарею три дня. Без передышки. В ночь на 24 июня по приказу командования те, кто был в состоянии переплыть бухту, оставили старый форт, столетние стены которого выдержали штурм с новым вооружением. Останки погибших поисковики объединения «Долг» обнаружили только в середине 90-х.

«На территории Михайловской батареи на первом ярусе было найдено 17 человек, среди них одна санитарка, — рассказывает Юлия Храмцова. — Конечно, уникальные предметы по медицине, которые принадлежали непосредственно той самой санитарке. Все предметы подлинные и выставляются в музее на постоянной основе».

О тех раскопках Александру Запорожко, командиру поискового отряда «Память» Севастопольского объединения поисковых отрядов «Долг», как бы странно это ни звучало, напоминают старые пластинки. Обследуя нижний ярус крепости, поисковики обнаружили обгоревший сейф, который смогли открыть, вытащив заднюю стенку.

«Когда мы открыли, начали снизу, открыли эту жестянку, а там как корешки от документов. Если бы вы знали, у каждого слюни до колен были, что документы мы нашли, а это оказались пластинки», — вспоминает Александр Запорожко.

Не удалось установить личность ни одного из найденных бойцов. Вообще эта история еще и про то, как поисковики сами чудом остались живы.

«Немецкий снаряд не взорвался. Он пробил стену (а там стена 180 см толщиной), пробороздил и упал. Игорь Мамаев говорит: Палыч, там какой-то камень. Я говорю: подожди. Ну, мы ломом хотели. А это просто он оброс землей, — рассказывает Запорожко. — Тогда боевая тревога по Михайловской батарее. Его потом саперы извлекли и нам оставили записку: „самоубийцы, нас больше не вызывайте“, типа такого что-то».

С 1945 года на батарее размещались шкиперские склады, после раздела флота в 90-е годы 20-го века они отошли Украине. Деньги в поддерживание архитектурного облика крепости никто не вкладывал. На этих фотографиях хорошо видно, в каком состоянии она находилась к моменту реконструкции в 2010-м.

«Она была в запустении, над крылом 2 яруса был достроен третий этаж в период войны, и там была столовая, — говорит Юлия Хрипунова. — И вот в годы второй обороны туда вражеский снаряд прилетел, собственно, был взрыв, но стены 3 этажа до 2010 года еще были».

«У нас на сегодняшний день не исследована территория, в том числе то, что находится под нами, — рассказывает директор музея Эдуард Крайнов, — мы сами не можем, не имеем права проводить какие-либо раскопки, искать, смотреть. И вот с учетом того, что не было здесь никаких реконструкций, никаких больших работ, поэтому вполне вероятно, что что-то нас может здесь ожидать — какие-то тайны и открытия».

Сотрудникам музея удалось выяснить, что в годы интервенции французы вывезли из Севастополя документацию на фортификационные сооружения. Найти ее в архивах Франции пока не удалось.

«Существуют здесь ходы, которые ведут вниз у нас по флангам, по северному и южному. Один такой спуск затоплен водой, и это отдельная история, — объясняет Эдуард Крайнов. — Здесь необходимо детально проводить работы, откачивать воду, необходимо искать источник это воды, прекращать поступление воды».

И тогда у крепости, уже простоявшей 180 лет, есть шансы встретить не только третье, но и четвертое свое столетие. Дойти до потомков живым учебником по обороне, способным объяснить стратегическое мышление целой эпохи.

«Сложность застройки этого участка заключалась еще и в том, что перепад высоты между верхней планкой — проспектом Нахимова — и нижней планкой — набережной Корнилова — составляет 7,5 м, поэтому здание, запланированное во всех фасадах 3-этажным, необходимо было проектировать с учетом террассирования этого участка», — рассказывает главный архивист отдела информации и использования документов Архива г. Севастополя Марина Соловьева.

Проект с широкими балконами-террасами, которые держат ряды колонн, появился только в 49-м. На всех документах автором значится Юрий Траутман, но в Ленинграде под его кураторством здание гостиницы вычерчивали коллеги в нескольких архитектурных мастерских. Выпускник Ленинградского инженерно-строительного института, он, приехав в Севастополь, не потерял связь с северной столицей.

«Здание по изначальному проекту было еще более пышным и богато декорированным, чем в нынешнем виде. Сегодня мы можем сказать, что видим по фасаду достаточно упрощенный вариант гостиницы „Севастополь“, — объясняет Марина Соловьева.

Строительство гостиницы осталось в воспоминаниях прораба Софьи Алмазовой, она вписала свое имя в историю восстановления города. Первую очередь необходимо было сдать летом 52 года — ко дню Военно-морского флота. Город ждал гостей, которых нужно было где-то разместить.

«У нас было впереди еще четыре месяца, но и объем невыполненных работ оставался значительным. Волновали нас не только сроки, но и качество отделки, — писала Софья Алмазова в своих воспоминаниях. — Нам очень хотелось, чтобы внутренние помещения были такими же красивыми, как фасады. Надо сказать, что строителей никто не понукал, не дергал попусту. Нам верили, и это доверие мы стремились оправдать».

Красные кресты Софьи Алмазовой

В истории остались имена облицовщиков Семена Семиохина и Михаила Смагина. Это им дома, возведенные в 50-е, обязаны своим каменным декором. Команда сложилась еще при строительстве здания горкома партии на улице Ленина, потому при облицовке гостиницы сложностей уже не возникало. Изначально сколы и выщерблины в блоках инкерманского камня строители наловчились замазывать алебастром. Алмазова эту практику пыталась пресечь. Вечерами она даже поднималась на леса и тщательно осматривала каждый уложенный блок.

«Как вспоминал Михаил Смагин, ночью ему снились красные кресты Алмазовой, которая в конце дня приходила на заготовку камня, обходила его и видела этот белый алебастр, помечала эти камни красным крестом как непригодные, — рассказывает главный научный сотрудник отдела „История России“ Музея обороны Севастополя Инна Островская. — Все понимали, что год-два — инкерманский камень чуть пожелтеет, будет менять цвет, а алебастр, как был белый, так и останется. И эти белые заплатки будут резать глаз людям, которые вложили столько сил, труда, времени, чтобы город вдохнуть жизнь».

По количеству колонн гостиница «Севастополь» — городской рекордсмен. По центральному фасаду их 66.

«Колонны главного портика стоят в створе: малейшее отклонение от чертежа — и весь ансамбль нарушится, — вспоминала Софья Алмазова. — Чтобы избежать этого, мы применили самый элементарный метод: поставили штукатурные шаблоны на всю высоту колонны. Конечно, тесать круглую колонну по шаблону трудно, работа эта кропотливая. Зато, когда мы сняли леса с главного корпуса, я испытала чувство глубокого удовлетворения. Каждая колонна, выступая в створе, с точностью повторяла профиль остальных».

Еще на этапе проектирования инженерам нужно было решить один из важнейших вопросов — по обеспечению гостиницы водой. Давление в системе городского водопровода было в два раза ниже положенного по нормативу для отелей.

«Очевидно, в городе начинались проблемы с водой, водопровод Инкермана еще не был введен в строй, город испытывал перебои с водоснабжением, и для гостиницы потребовалось соорудить специальный подвал, — говорит Марина Соловьева. — Есть отдельный проект, выделенный в отдельное дело, где планировалось оборудовать емкости для хранения воды, и прописывали детали: если соответствующего напора в водопроводе нет, то вода используется только для питьевых нужд».

Первую очередь гостиницы успели достроить к июлю 52-го, а дальше — после указа Хрущева об удешевлении строительства — начались сплошные переделки проекта. Изначально предполагалось использовать внутренний двор не как стоянку для машин, а разбить там клумбы, поставить скамейки, чтобы гости могли отдыхать.

«Исходя из того, что всё нужно было упростить, удешевить, озеленение внутреннего двора было отменено, подземный гараж на 3-5 машин упразднен. Также были отменены красивое благоустройство бильярдной, которая изначально планировалась в подвальном помещении, упрощение происходило в декорировании ресторанов зимнего и летнего, изменения в количестве номеров, которые запланированы, были. Это тоже момент, который диктовал необходимость реконструкции и перестройки», — поясняет Марина Соловьева.

Появилась новая задача — запроектировать 350 номеров. 6 из них — люксы, 6 — по типу общежития с санузлом на этаже. Внешнеполитическая ситуация требовала еще и строительства убежища на 300 человек. Вторую и третью очереди — с рестораном-террасой, выходящим на Арт-бухту, достроили только к 59 году. В пятидесятые годы вся прилегающая к морю сторона проспекта Нахимова, начиная от набережной Корнилова и кончая водноспортивной станцией флота, носила общее название «большая строительная площадка», писала Софья Алмазова.

Получилось так, что на проспекте построили одну большую гостиницу вместо нескольких поменьше, что работали здесь до войны. Было принято непростое решение — не восстанавливать дома вдоль проезжей части по четной стороне. Даже те, что относительно хорошо сохранились. Ради того, чтобы продлить Приморский бульвар и открыть вид на бухту.

Как Морская улица стала Нахимовским проспектом

На кадрах реконструкции, сделанными несколько лет назад группой графистов «История в 3D», хорошо видно, что довоенный проспект был нешироким и очень плотно застроенным.

«Поразительно, как на проспекте, а он был в дину всего 900 м, как собственно и сейчас, так много всего умещалось, — говорит экскурсовод Степан Самошин. — В Севастополе к 1911 году было 5 кондитерских, из них 4 на Нахимовском проспекте. даже была макаронная фабрика. Несколько финансовых учреждений, несколько фотоателье, ювелирные, часовые магазины, страховые агентства, доходные дома».

Но застраивать проспект многоэтажными каменными домами начали только в 70–80-е годы 19 века. По итогам Крымской войны Россию лишили права держать военный флот на Черном море, и Севастополь 15 лет находился в запустении.

«В 1870 году отменяются условия Парижского мира, официально закрепляются на Лондонской конференции, и российское правительство получает возможность уже официально финансировать Севастополь, — рассказывает Марина Соловьева. — В городе бурными темпами развивается судостроение, судоремонт, другие промышленные отрасли, которые обеспечивают нужды флота. В город потекли купцы, промышленники, предприниматели, люди с капиталом, с деньгами — им надо где-то жить. А улица Екатерининская к этому моменту уже в подавляющем большинстве занята и пробиться туда не очень просто».

В общем-то и проспектом эта улица стала, когда ее уже плотно застроили — в 1898-м году.

«Важно понимать, что нынешний проспект Нахимова — это изначально Морская улица, которую еще до Крымской войны переименовали в Большую Морскую, — объясняет Степан Самошин. — И уже позднее в 80-е годы 19 века от нее отделили фрагмент и назвали его Нахимовский проспект. И в этом кроется ответ на вопрос, почему наша Большая Морская идет не вдоль моря. Море в одном месте, Большая Морская в другом».

По проспекту на трамвае

Статус и престиж этого района подчеркнула построенная здесь трамвайная линия. Население Севастополя росло — извозчики уже не справлялись.

«Это было в 1898 году — 29 августа прошел первый трамвай, — рассказывает экскурсовод Елена Дмитриевская. — Это была тестовая версия, прошел он от ж/д вокзала, потом по Екатерининской улице и по проспекту Нахимова как раз к дому Гавалова до разъезда. А 12 сентября торжественно открылась первая линия, как раз вокзальная сначала».

Вагоны были открытыми. В первый же день на трамвае проехали 6 тысяч пассажиров. Всё население города тогда составляло 53 тысячи человек.

«13 сентября, в первый же день работы начали орудовать карманники. И один из карманников около кафе Мисинского- чуть подальше от нас — стянул золотые часы. Его поймали, часы вернули, — продолжает Елена. — Кондукторы, проверяющие были. Сначала кондукторами работали только мужчины. Всё изменилось в 1914-м, когда большая часть мужчин ушла на фронт на Первую мировую войну, и в кондукторы стали принимать и женщин».

Последняя линия — на Корабельную сторону — открылась в 1912 году. Во время войны многие пути были разрушены. Восстанавливать трамвайное движение в городе не стали — запустили троллейбусы. Благодаря графической реконструкции, у нас есть возможность вернуться на столетие назад. А на два — в начало 19 века — переносят записки врача морской службы Никифора Закревского.

«Мы пошли по дороге на Большую Морскую улицу, — цитирует записки Степан Самошин. — Справа от нее тянулись ряды казарм или бараков — имеется в виду, где сейчас бульвар. Между бараками громоздились курятники и свинятники. Щетинистый приплод, хрюкая и визжа, чавкал в помойных рытвинах. Слева закругленным обрывом высился хребет беззакония — нынешний городской холм».

Дом Гущина восстановили и снесли

Но вернемся в 50-е годы 20 века. Когда город поднимали из руин, на нечетной стороне решили не сносить, а реконструировать всего два дома: купцов Гавалова и Гущина. Во втором во время Крымской войны работал госпиталь.

«Его между собой участники обороны города называли могила: в него свозили безнадежно раненых, — объясняет Степан Самошин. — По воспоминаниям, когда раненый слышал, что в его отношении говорили „в дом Гущина“, он начинал плакать, потому что понимал, что всё: его признали безнадежным, им уже заниматься не будут. И в этом доме люди жили 2-3 часа, редко когда сутки».

В конце 40-х в мастерской главного архитектора города Леонида Полякова разработали три проекта перестройки здания, чтобы увеличить его площадь. До войны внизу размещались два магазина, их прозвали в городе близнецами, а в мезонине — три жилых квартиры.

«Разработали три проекта, каждый из них предусматривал сохранение исторической части дома Гущина, но с тем условием, что мезонин убирается, а над ним надстраиваются один или два этажа, — рассказывает главный архивист отдела информации и использования документов Архива г. Севастополя Марина Соловьева. Первые два проекта предусматривали надстройку только одного этажа, и здесь мы это видим. Но при этом мезонин по центру здания сохранялся и сохранялся арочный проезд во двор».

Ни о какой стеклянной коробке среди белокаменных домов с колоннами и террасами речь тогда не шла. Проект здания, которое мы видим сейчас, появился уже в начале 60-х. Провели исследования старого дома и поняли, чтобы существующие конструкции выдержали еще два этажа сверху, нужно разобрать блоки ракушечника, пострадавшие от выветривания и грибка, и сложить их заново. Поэтому был утвержден четвертый проект, и дом Гущина снесли.

«Это, кстати, не единственный пример, когда в 60-е сносили дореволюционные дома, пережившие оборону, восстановленные, и вот их сносили, — говорит Степан Самошин. -Это была такая примета эпохи: некий исторический нигилизм того времени по отношению к наследию: и сталинскому — по идеологическим соображениям — и дореволюционным. 60-е — это была эпоха, устремленная в будущее: космос, ракеты, спутники».

«Очень интересна, показательна записка Алексея Баглея, который был в тот период главным архитектором Севастополя, — добавляет Марина Соловьева. — Так вот Баглей указывает: отказаться от остекления центрального фасада стеклопакетами и полностью закрыть главный фасад Панорамы стеклом. Если бы были стеклопакеты, здание казалось бы еще более упрощенным и примитивным».

В 1967-м году на радость юным севастопольцам здесь открылся магазин «Детский мир». Сюда, во двор магазина спускалась исчезнувшая с современных карт улица Бульварная. Некогда проезжая, она теперь напоминает тропинку в парке. Хотя я не могу с полной уверенностью говорить, что мы идем по ней. Бульварная улица проходила между проспектом Нахимова и Малой офицерской — нынешней Воронина. По крайней мере в конце 40-х она еще фигурирует во всех проектах по благоустройству Синопского спуска. Первая очередь как раз предполагала строительство лестницы от проспекта Нахимова как раз до Бульварной.

Самая длинная лестница Севастополя

Эту лестницу архитектор Ирина Самбурова запроектировала как гигантский постамент к памятнику Сталину. Это был 51-й год, и на Нагорной площади предполагалось установить фигуру Иосифа Виссарионовича.

«Лестница задумана была с размахом, пышная, с большим количеством украшений, декора, — показывает проект Марина Соловьева. — Всю эту часть между улицами планировалось оборудовать как бульварную застройку, планировалось сделать террасы, аллеи для прогулок, установить скамьи. фонари электроосвещения. И поэтому обосновано наличие киоска для продажи минеральных вод, мороженого, чая и кофе».

Строительство Синопского спуска напоминает историю возведения гостиницы «Севастополь»: каждый последующий проект упрощал предыдущий. На чертежах Самбуровой — два фонтана, смотровая площадка с фигурами солдата и матроса, рабочего и крестьянина, высокие подпорные стены. Но при жизни Сталина построить такую лестницу — гимн народу-победителю — не успели. А наступившая эпоха Хрущева диктовала удешевление строительства. И вот уже другой архитектор Борис Митник создает более строгий проект без скульптур и фонтанов, сужая ширину лестницы до 4 метров. И поднимается она к памятнику уже другому вождю. Но и этот проект не был осуществлен.

«К моменту, когда за проект взялся Никита Сдобняков, идея бульвара ушла в небытие, — говорит Марина Соловьева. — Бульвар уже никто не собирался там разбивать. Нет никаких аллей прогулочных, скамеек для отдыха, и поэтому Никита Сдобняков сохранил только остаточные элементы, детали проектов Самбуровой и Митника, причем он серьезно работает над высотой подпорных стен, он их срезает, он их уменьшает».

В итоге Синопская лестница в ее нынешнем виде была построена по проекту севастопольского архитектора Никиты Сдобнякова. От памятника Ленину он выводит ее на набережную Корнилова, а смотровую площадку заменяет цветником. Эта клумба запечатлена на фотографиях многих севастопольцев — было время, когда цветы там пересаживали каждый месяц. Никита Сдобняков тщательно продумал систему водоотведения при поливе.

«Вода собирается в специальный подземный резервуар через металлическую трубу, выводится за пределы подпорной стены, и специальные отверстия делаются 15 на 15 см на расстоянии 2,5 метров друг от друга для сбора этой воды и осадков», — поясняет Марина Соловьева.

Марина Соловьева говорит: может, и к лучшему, что между двумя симметричными домами с богатым декором построили величественную, но в то же время простую лестницу, не стали перегружать ее малыми архитектурными формами. Иначе эта часть проспекта могла бы смотреться как женщина, надевшая все свои украшения разом. Удивительно то, что здесь работали несколько проектных мастерских, это были специалисты из разных городов, разных архитектурных школ, каждый с собственным почерком, но они сумели создать единый ансамбль, который и 70 лет спустя продолжает восхищать и самих севастопольцев, и гостей города.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Александр Попов, Александр Блинов, Иван Фролов

«С юмором посадили, она взяла и уродилась, - рассказывает Сергей Сергеевич. - Удивились, но вообще в центре города сажать картошку - это совсем идея непонятная, но так или иначе, а дальше входишь во вкус - попробуем помидоры?»

И вот первый год в высоких грядках растут огурцы и помидоры. Севастопольцев таким придомовым хозяйством не удивишь, вот только расположено оно в самом сердце города - во дворе 7-го дома по проспекту Нахимова. Некоторым деревьям около 70 лет, их посадили первые жильцы этого дома - участники Великой Отечественной.

«Квартиры давали от флота, я так думаю, потому что у нас практически в каждой квартире жил ветеран, - вспоминает жительница дома №7 по пр. Нахимова Анжелика Лагошная. - Дедушка был подполковник, рядом с нами квартиру получил контр-адмирал».

Теперь здесь живут внуки фронтовиков и хранят традиции, заложенные дедами. Одна из них - вместе отмечать праздники, накрывать столы во дворе.

«Пасха, День Победы обязательно, дни рождения, 1 мая, - продолжает Сергей Рожманов. - Собираем всё, что есть дома, выносим, ставим на стол и празднуем».

«До сих пор остались отношения дружеские, где можно сходить за солью, угостить пирогом, получить ответ - пустую тарелку же не отдают, - рассказывает Анжелика Лагошная. - Мы до сих пор все дружим по 40 лет, даже те, кто позже приехал».

Сергей Рожманов родился в Польше, где военным медиком служил его отец, а вырос здесь - на проспекте Нахимова - с бабушкой и тетей. Дед ушел из жизни рано, но успел увидеть внука, покатать его в коляске по Приморскому бульвару. Григорий Яковлевич и Антонина Васильевна прежде, чем осесть в Севастополе, сменили немало городов. В биографии Григория Рожманова нашли отражение чуть ли не все ключевые события советской эпохи. До войны работал референтом у Сергея Кирова в Ленинградском обкоме ВКП (б), потом уже на Урале запускал заводы, эвакуированные туда в 41-ом.

«В 44-ом, когда образовалась Крымская республика, был направлен сюда министром коммунального хозяйства. Республика просуществовала до 45 года, была упразднена, он был назначен начальником отдела капительного строительства винзавода "Массандра", принимал активное участите в реконструкции, восстановлении после войны, - рассказывает про своего деда Сергей Рожманов.- Получил назначение в Лениногорск знаменитый, где производилась добыча урановой руды, начальником строительства этой шахты, даже не шахты, а карьера, разработки».

Сергей говорит: только взрослым он понял, что дед был в числе тех, кто стоял у истоков советской атомной промышленности и создания ядерной бомбы. Потом его перевели в Северную Осетию на предприятие, где добывали свинец. В Севастополь Григорий Яковлевич приехал уже не по заданию партии и правительства, а по настоятельной рекомендации врачей - сменить климат и больше не работать на рудниках.

Дед Анжелики Владимир Лагошный жизнь отдал небу. Начал летать еще в 36-ом. Прошел путь от лейтенанта до подполковника, служил в авиации Балтийского флота, а во время войны - в Новороссийской штурмовой авиадивизии, участвовал в битве за Кавказ. У него два ордена Красной Звезды, медали "За боевые заслуги" и оборону Кавказа. Уже здесь в Севастополе стал корреспондентом газеты "Флаг Родины". Весь этот путь вместе с ним прошла супруга Лидия Степановна, с которой Владимир Петрович еще до войны познакомился в Анапе. Он преподавал там в лётном училище.

«Бабушка была домохозяйкой, всю жизнь при дедушке, - вспоминает Анжелика Валерьевна. - У деда часто бывали гости: и болгары, и румыны- она рассказывала - приезжали корреспонденты. Она накрывала столы, крахмалила, подсинивала, вышивала, у нее целый альбом был вышивки на машинке, в общем была жена офицера».

Дом №7 изначально не был жилым

Эти здания возводили в начале 50-ых. От других жилых домов на проспекте Нахимова седьмой отличается тем, что изначально его проектировали и строили как административное здание. В городском архиве хранится проект архитектора Самойловой, где организации обозначены литерами. По факту это были политуправление и отдел кадров Черноморского флота. Здание штаба флота на Центральном холме тогда еще не было введено в эксплуатацию.

«На 1 этаже размещается помещение организации Б, вестибюль с гардеробом для всего здания, на втором этаже располагаются помещения организации А и зал заседаний на 150 мест с выходом на террасу, и буфет, а 3 этаж предназначен для размещения проектной организации», - показывает проект Марина Соловьева, главный специалист отдела информации и использования документов Архива г.Севастополя.

В левом крыле были более просторные кабинеты, предназначенные для руководства, а рабочий аппарат размещался в небольших помещениях с окнами на проспект. Морская библиотека, по архивным данным, въехала сюда только в конце 50-ых, другую часть здания перестроили под квартиры - в городе остро не хватало жилья. Но старую кабинетно-коридорную планировку жильцы все равно ощущают.

«Надо было создать условия для проживания, поэтому делали так, как позволяла планировка, кабинеты с такими толстыми стенками внутри, стенками несущими, они использовались под комнаты, - объясняет Сергей Рожманов. - Оставались эти большие проемы, выше стандартом утвержденных намного. Толстые стены, массивные двери с хорошей звукоизоляцией за счет качества дерева».

В этом месте между 5-ым и 7-ым домами, на изломе проспекта был запроектирован проезд к тоннелю под Центральным городским холмом. Сейчас уже сложно сказать, планировался здесь секретный подземный объект или автодорога.

«Может быть, прислушались к рекомендации Михаила Александровича Врангеля и хотели сделать там сквозной проезд для разгрузки транспортной магистрали. Так или иначе на схемах мы видим проезды и тоннели», - говорит Марина Соловьева.

Весь этот ансамбль в 1949-ом году проектировали в Москве в мастерской академика архитектуры Леонида Полякова.

«Леонид Михайлович Поляков был приверженцем стиля так называемого освоения исторического наследия, - рассказывает Марина Соловьева. - Этот стиль овладел умами архитекторов и был принят за основу государственной политики в 1930-50-е годы. Он предусматривал творческое рассмотрение всех предыдущих ранее используемых архитектурных стилей: античности, эпохи Возрождения, модерна начала 20 века, комплексное его объединение и насыщение символикой советского периода».

До войны Поляков состоял в группе архитекторов, проектировавших грандиозный Дворец Советов, который Сталин хотел видеть на месте Храма Христа Спасителя. Преподавал в Московском архитектурном институте, а в декабре 48-го его назначили главным архитектором Севастополя. Дважды был удостоен Сталинской премии - за дизайн станции «Калужской» Московского метрополитена и 17-этажное здание гостиницы «Ленинградская». Из-за нее он и пострадал, когда пришла другая эпоха - Никиты Хрущева.

«Выходит знаменитое постановление об архитектурных излишествах, и Поляков, а также архитектор Борецкий наиболее пострадали в результате этого постановления. Их наказали за архитектурные излишества гостиницы "Ленинградская" в Москве, лишили Сталинской премии, отлучили от архитектурной работы. Поляков перешел на преподавательскую деятельность, - говорит Марина Соловьева. - Сам Поляков считал, что лучшим стилем для отражения Советского Союза, его великолепного места в истории человеческой цивилизации является ампир».

«Характер архитектуры советского проспекта Нахимова отличается от Большой Морской, - рассуждает историк архитектуры и экскурсовод Степан Самошин. - И там, и там послевоенные здания, где-то и архитекторы совпадают, но здесь на проспекте это более монументально и лаконично. Монументально не за счет повышения этажности зданий, они тоже 2-3-этажные, но за счет того, что меньше декора, и она такая более собранная эта архитектура».

Смотреть парад с балкона

Многие жильцы давно застеклили балконы-террасы, но семья Селивановых не стала. Парад в день Победы здесь всегда смотрели, не выходя из дома. Дед Алексея Виктор Селиванов командовал первой Крымской дивизией ПВО, ее военнослужащие - в одной коробке летчики, в другой - зенитчики - всегда участвовали в парадах.

«Даже после того, как дед ушел из жизни, они каждый год, проходя, сколько бы их не было, всегда в этом месте разворачивались к балкону: машем. И мы им в ответ тоже машем», - рассказывает житель первого дома Алексей Селиванов.

В Третьяковской галерее хранится картина, созданная в студии имени Грекова, "День больших учений". В генеральских погонах и с телефонной трубкой в руках - как раз Виктор Селиванов, руководитель учений. Генералом авиации он стал в 39 лет. Как летчик-истребитель охранял небо над столицей во время обороны Москвы, сбил 10 самолетов фашистов. После войны остался служить в составе войск ПВО в Подмосковье.

«И в Ленинграде долгое время он служил, и в Эстонии. Не поверите - в Афганистане. Он был советником короля Афганистана (когда мы дружили еще с Афганистаном) по военным вопросам, по системам ПВО, - говорит Алексей. - Потом был Североморск, и уже после Североморска его назначают командующим 1-ой дивизией ПВО. Она при нем была удостоена ордена Красного Знамени, стала 1-ая Краснознаменная дивизия ПВО. Под его руководством взлетную полосу на Бельбеке укрепили, чтобы можно было принимать тяжелые самолеты».

Как командующему дивизией Виктору Григорьевичу выделили отдельную квартиру на проспекте Нахимова. Был уже 69-ый год. До этого квартиры использовались как коммунальные. Соседом Селивановых стал тоже фронтовик, поэт Николай Криванчиков. Алексей с родителями жил в другом микрорайоне, но у деда с бабушкой бывал часто и помнит, как выглядел проспект в середине 80-ых.

«Здесь был центральный военторг, здесь - центральная парфюмерия, магазин "Ландыш", центральная парикмахерская, - вспоминает Алексей Селиванов. - Не скажешь, конечно, центральная, но она тоже была большая. Два зала: здесь был женский, там мужской с той стороны».

С конца 19 века на проспекте размещались лучшие магазины, рестораны, кондитерские, потому и после Великой Отечественной дома проектировались с огромными витринами. И обязательное условие времен Холодной войны - газоубежища с фильтрационными установками. Кто тогда знал, что спустя 70 лет они снова будут востребованы во время воздушных атак. Укрытие в 7-ом доме жильцам удалось сохранить почти в первозданном виде. Автор проекта первого дома - ученик Леонида Полякова Ефим Вулых.

«По проектам дореволюционного периода он себя указывал как Хайм Пентхасович Вулых, он из бессарабских евреев, - рассказывает Марина Соловьева. - Отец его был расстрелян в 1941 году в числе самых состоятельных евреев местечка, из которого происходил Ефим Петрович. Мать погибла позже в еврейском гетто. Его спасло то, что в довоенный период он переехал на обучение в Киев, учился в Москве, потом поступил в мастерскую Леонида Полякова».

Благодаря домам-башням Вулыха его имя гораздо более известно москвичам, нежели севастопольцам. Проектом третьего дома по проспекту Нахимова начинал заниматься Никита Сдобняков, а заканчивал Ефим Петрович. Его строили для работников биостанции.

«Рядом уже стоит дом №1, и с другой стороны на этом земельном участке дом №5. Что делать? Тогда этот дом проектировали как самостоятельную постройку, но связывали двумя арочными проходами с мезонинами надстроечными с уже построенными домами», - показывает проект Марина Соловьева.

Мемориальная доска на фасаде напоминает, что в этом доме жил профессор Владимир Водяницкий, директор биостанции, его имя сейчас носит научно-исследовательское судно. Довоенная застройка была очень плотной, так первый дом занимает участок, на котором в начале 20 века ютились 7 зданий. На месте нынешнего сквера с памятником Сенявину тоже были дома - это пожалуй, единственная фотография, на которой они хорошо видны.

«Эти два здания неплохо пережили войну, даже были восстановлены, - рассказывает Степан Самошин. - В них жили люди, и уже после войны они были снесены ради создания целостного ансамбля проспекта Нахимова».

Приметы советской эпохи в современных интерьерах

Это сейчас во дворах тихо, а в 70-е-80-е было шумно от детских голосов.

«В "Детский мир" бегали смотреть игрушки, чтобы потом выклянчить, - вспоминает Анжелика Лагошная. - Дедушка ушел рано - мне было 4 годика, но он мне купил машинку железную на педалях. И я ехала такая гордая по проспекту Нахимова во двор. Мне потом, конечно, все завидовали, что у меня была такая машинка».

«Практически в каждой семье, в каждой квартире один или двое мальчишек. Девочек было всего две, - делится своими воспоминаниями Сергей Рожманов. - И отдельная история, чем мальчики занимались - они занимались творчеством. Практически подавляющее большинство закончили Нахимку или Голландию и уехали служить на флот».

Так Сергей Сергеевич оказался на Северном флоте. Даже не столько родные, сколько сам город оказывал влияние на мальчишек.

«Настолько флот всё регулировал в городе, что когда мой отец приехал в отпуск из Польши, хотя он офицер со всеми требованиями к себе и к нему, он приехал, купил шорты - что у нас не совсем было принято в то время. И в этих шортах пошел на пляж Хрустальный искупаться, - рассказывает Сергей Рожманов. - Он был остановлен патрулем возле гостиницы "Севастополь", ему сделали замечание, что он находится не на пляже, а в городе. Ему предложили вернуться домой, переодеться, привести себя в порядок».

Благодаря тому, что ни дети, ни внуки ветеранов не продали эти квартиры, в интерьерах сохранилось немало предметов советской эпохи. Ни у кого не поднялась рука выбросить мебель, которую смастерил Григорий Рожманов. Он и во времена дефицита мог достать любой гарнитур, но столярные работы были его отдушиной.

«Этот стул, к нему стулья, кресла, книжная полка, спинки кроватей, буфет - это всё сделал он, - показывает Сергей Сергеевич. - Это нужно иметь желание, умение, всё промерить, чтобы один зашел в паз другого, так срезать - сколько времени на это надо!»

А в семье Селивановых хранят генеральскую фуражку деда и часы 1958 года. Своим боем они будили по ночам еще маленького Алексея, а теперь и его сына, названного в честь прадеда Виктором.

Почти все квартиры проектировались как "распашонки", где окна выходят и во двор, и на проспект. Хотя к шуму центрального кольца привыкнуть непросто, жители этих домов говорят, что не променяют эти квадратные метры ни на какие другие.

«Вышел, и у тебя всё здесь: все достопримечательности, прогулки, встречи, музеи, я настолько к этому привыкла», - говорит Анжелика Лагошная.

«Это родовое гнездо, оно объединяет нашу семью. Всегда собираются родственники, которые в Санкт-Петербурге живут, всегда приезжают, мы всей семьей собираемся обязательно», - объясняет Алексей Селиванов.

Проспект Нахимова иногда называют витриной Севастополя, но общественных зданий здесь гораздо меньше, чем жилых. Получается, именно жилые дома и формируют этот неповторимый в других городах облик, где виноград и плющ разбавляют солидность и торжественность архитектуры, привнося в парадный стиль домашнее тепло и уют.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Александр Блинов, Иван Фролов, Инна Ермак

Это здание из числа тех, что на протяжении вот уже семи десятилетий не меняют своего назначения. Первоначально центральную городскую библиотеку хотели возвести на углу площади Корнилова и проспекта Нахимова рядом с Дворцом пионеров, но позже от застройки четной стороны проспекта отказались и потому нашли место здесь — на площади Коммуны, так тогда называлась площадь Ушакова. Именно ее архитекторы видели самой пышной и торжественной в Севастополе. Над башней библиотеки Мария Ушакова рисовала шпиль.

«Башня наша первоначально была немного другой формы и с декоративным элементом, — продолжает Ольга Одинец, — но мы видим: красным карандашом вычеркнут этот декоративный элемент. И башенка затем изменилась, подросла».

О Марии Ушаковой известно немного. У ее семьи дворянские корни — может, отсюда тяга к русскому классицизму 19 века?

«Закончила московский архитектурный институт, — рассказывает главный научный сотрудник отдела „История России“ Инна Островская. — Будучи студенткой, она знакомится с Семеном Васильевичем Ширяевым. Ширяев — молодой человек из знатного рода. Они женятся, и начинается война. Ширяев уходит на фронт, а в 1942 году у них рождается общая дочь Елена. Воюет доблестно командиром стрелкового взвода, погибает в октябре 1944-го на территории Польши».

В Севастополь Ушакова приехала в 45-м уже со вторым мужем Юрием Траутманом, его фамилия более известна, потому что на протяжении трёх лет он был главным архитектором города. Задержаться в Севастополе не получилось: после землетрясения в Туркмении его перевели отстраивать Ашхабад, а потом Мария Константиновна следом за Траутманом поехала на Дальний Восток.

«Траутман — главный архитектор Владивостока. Там он, кстати, и умирает, там и похоронен. Но вот этот симбиоз — личный и профессиональный — он навсегда в Севастополе оставил след, — считает Инна Островская. — Семья Ушаковых по женской линии очень уникальная, такие творческие семьи в архитектурной среде создавались. Младшая сестра Марии Константиновны Екатерина была замужем за заместителем главного архитектора Валентином Артюховым».

Когда веранда не была застеклена

Несколько раз в месяц Ольга Одинец проводит в библиотеке экскурсии. Посетители обязательно выходят на полукруглый балкон с видом на площадь Ушакова, а оттуда поднимаются в башню. По сути, башня служит лестницей — попасть на верхние этажи можно только таким путем. Это сейчас наверху литературно-музыкальная гостиная и стоит рояль, а в советское время здесь размещался отдел передвижного фонда.

«Фонд, который собирался, и эти книги перевозились по частям, по кораблям, по другим библиотекам. Здесь стояли стеллажи вот в этой красоте», — вспоминает Виктория Невзорова, краевед, ведущий библиотекарь Центральной городской библиотеки имени Л. Н. Толстого.

У нее остались в памяти интерьеры той эпохи. Библиотекарем здесь работала ее мама, и впервые маленькая Вика попала сюда в конце 50-х. Здание показалось ей дворцом.

«Если представляете Ленинскую библиотеку, у нас примерно такой же зал был, только в миниатюре. Стояли шикарные столы, на каждом столе лампа с зеленым абажуром, дорожки между столов лежали», — рассказывает Виктория Анатольевна.

Полы во всем здании были паркетными, в санитарный день их натирали так, что отражались хрустальные люстры. Мария Ушакова запроектировала читальный зал в южной стороне здания: с большими окнами в сторону моря. Сейчас уже трудно представить, что веранда, на которую можно было выйти сразу из читального зала, не была застеклена.

«Все могли там общаться — в читальном зале нельзя разговаривать, а вот на веранде можно было общаться, знакомиться», — говорит Виктория Невзорова.

«Здесь по моде того времени стояла плетеная мебель, — продолжает Ольга Одинец, — и, расположившись в креслах, можно было не только полистать журналы или газеты почитать, но и разыграть партию в бильярд, потому что, по воспоминаниям ветеранов, здесь стояли бильярдные столы. Но время шло, библиотека прирастала книгами, и в середине 60-х приняли решение остеклить веранду, разместить здесь книгохранилище».

Изначально для хранения книг был предназначен подвал, который проходит подо всем зданием. Библиотека была запроектирована в расчете на 160 тысяч томов, а сейчас их больше трехсот. Подвал — это помещение двойного назначения с герметичными железными дверями, которое можно было использовать в качестве газоубежища. Вниз ведет настоящий корабельный трап.

«В это время утилизируется один из кораблей Черноморского флота, а трап вполне еще был в хорошем состоянии, — показывает трап Ольга Одинец, — верой и правдой нам уже больше 70 лет служит. Пространство здесь ограничено, он отлично сюда вписался».

Еще один символ ушедшей эпохи — мимеограф. Глядя на этот аппарат, сложно догадаться, для чего он создан.

«Это малая копировальная техника, — объясняет Ольга Одинец. — Аппарат, который предназначался для копирования библиотечных карточек. Существует такое мнение, что между США и Советским Союзом был заключен договор на поставку двух мимеографов. Один находился в государственной библиотеке имени Ленина, второй — в ЦГБ имени Толстого у нас в Севастополе».

Биография длиной в 125 лет

В библиотеке скрупулезно собирают все факты ее биографии — по газетным подшивкам, воспоминаниям директоров, потому что история городской библиотеки началась за полвека до строительства этого здания. Анжелика Фесенко рассказывает: всегда им любовалась, не предполагая, что будет здесь работать.

«Я работала в севастопольском архиве и приходила к директору библиотеки, — рассказывает ученый секретарь Центральной городской библиотеки имени Л. Н. Толстого Анжелика Фесенко. — И когда шла, видела это красивое здание и всегда говорила: боже мой, какие счастливые люди. наверное, работают в этой библиотеке, потому что нельзя в таком красивом здании быть несчастным».

Благодаря газете «Крымский вестник», Анжелике Фесенко удалось выяснить, что первая городская библиотека Севастополя с коллекцией в 3 тысячи книг открылась в одном из частных домов на Большой Морской 22 апреля 1901 года. От этой даты и идет отсчет ее истории.

«Была абонентская плата — 15 копеек в месяц, либо рубль в год. Но я вам скажу, если у людей не было денег, они все равно приходили и им разрешалось читать книги бесплатно, — говорит Анжелика Фесенко. — Вы можете спросить: на что существовала библиотека? На субсидии городской управы. В этом и суть городской библиотеки — ее уже содержал город».

К началу века в городе работали 8 библиотек, старейшей была морская. А за 6 лет до городской открылась публичная, созданная на деньги общественников. Но только в 1920 году она вошла в состав городской. Интересно, что директором обоих учреждений была Александра Бальзам. Выйдя на пенсию, она написала воспоминания о первых годах работы: «С первых же дней можно было убедиться, какая громадная нужда в книжке была среди населения. Полки быстро пустели, и квартира не вмещала всех желающих взять книгу или прочесть газету».

Книги из той первой коллекции мы показать вам не можем: они не сохранились. Нет никаких сведений об их эвакуации из города.

«Самая большая трагедия произошла во время войны, — объясняет Анжелика Артуровна. — В 1942 году был сильный артобстрел, и вот тогда горящие бомбы попали прямо в центр библиотеки».

После освобождения Севастополя библиотеке выделили подвальные помещения в чудом уцелевшем здании музея Черноморского флота. В каких условиях возрождалась библиотека, описывала директор тех лет Елизавета Кунгурова.

«Не было стекол, была слякоть: снег или дождь, всё попадало в подвал, мы работали — температура была от 0 до 5 градусов, чернильницы застывали, люди работали в валенках, поднимались на ступеньки, потому что внизу стояла вода, и на ступеньках раскладывали книги — не было ни столов, ни стеллажей», — цитирует Кунгурову Анжелика Фесенко.

В 45-м, когда началась реконструкция музея, библиотеке предложили еще одно полуразрушенное здание горкома ВКП (б), здесь же на улице Ленина. При этом городские власти понимали: книжный фонд растет, книги в Севастополь присылают со всей страны, учреждение не должно скитаться по адресам, но только летом 53-го года было открыто это здание на площади Коммуны. В сентябре 1953 года к 100-летию великого русского писателя библиотеке присваивается имя Льва Николаевича Толстого.

Бюсты с носами

Бюсты русских писателей разместили не только на фасаде здания, были они и внутри — в холле служебного входа. Их по своему детству помнит Ирина Колосюк. Как и Виктория Невзорова, она тоже дочь библиотекаря.

«Эти писатели, эти бюсты выделялись огромными носами, что у Гоголя, что у Маяковского, — вспоминает Ирина Николаевна. — Я была маленькая: бюсты большие, я подходила и очень долго их рассматривала, они были выполнены в довольно хорошей технике, все детали были подчеркнуты лица и волос, и они меня завораживали».

Ирина часто приходила к маме на работу. Любимым занятием было чтение энциклопедий с иллюстрациями.

«Когда подошло время выбирать себе профессию, мама категорически была против того, чтобы я поступала в институт культуры, — рассказывает Ирина Колосюк. — Я пошла по технической специальности, закончила наш приборостроительный институт, получила диплом инженера-электромеханика, и 10 лет я проработала инженером-проектировщиком, при этом совершенно не думала, что я когда-нибудь окажусь в библиотеке».

Роман с библиотекой для Ирины Николаевны начался с интернет-центра, где она настраивала первые компьютеры, а сейчас работает в отделе комплектования. Каждый год библиотека закупает сотни новых изданий.

«40% — это художественная литература, но и отраслевая литература у нас хорошо представлена, особенно по судовому делу, морской тематике», — говорит директор ГБУК «Региональная информационно-библиотечная система», заслуженный работник культуры г. Севастополя Алла Очеретяная.

Было время, когда количество читателей доходило до 20 тысяч человек, сейчас их в три раза меньше, но зато, говорят библиотекари, вся их аудитория — активная.

«Сюда приходишь как в храм. Тебе столько света дают: и правильную книжку посоветуют, и знаю, кто что любит и что это будет интересно, а сколько здесь мероприятий проходит с разными категориями людей!», -с восхищением отзывается читательница библиотеки Маргарита Лисичкина.

Проект здания-дублера

Почти 30 лет — до Русской весны — библиотекой руководила Тамара Эссин. Понимая, что фонды постоянно расширяются, она мечтала возвести пристройку к основному зданию. И даже был подготовлен проект.

«Пристройка и головное здание должны были соединяться стеклянным переходом, получался такой внутренний дворик. Но, чтобы возвести пристроечку, нужно было опять же капитально укрепить склон Южной бухты, — Ольга Одинец показывает эскиз. — Известный севастопольский архитектор Адольф Шефер готов был принять участие в этом проекте, но, когда просчитали стоимость подпорной стены, оказалось, она превысила стоимость пристроечки».

В конце 40-х склон Южной бухты уже капитально укрепляли, даже был создан проект двухъярусного сквера со смотровой площадкой, фонарями, скамейками, широкой парадной лестницей, ведущей к Красному спуску. От него осталась лишь аллея к Матросскому клубу. В общем, нынешняя площадь Ушакова выглядит совсем не так, как хотелось архитекторам, работавшим на восстановлении города. Если вернуться к творчеству Марии Ушаковой, то можно найти информацию, что она спроектировала еще и комплекс жилых домов на улице Ленина. Инна Островская нашла в фондах Музея обороны Севастополя еще и проект гостиницы, под которым стоят фамилии двух архитекторов.

«Это проект совместный Траутмана и Ушаковой по воплощению здания центральной гостиницы на 250 мест, — поясняет Инна Островская. — При более тщательном рассмотрении ты понимаешь, что это был первичный проект гостиницы „Севастополь“.

Как ни грустно это осознавать севастопольским историкам, но основное наследие Юрия Траутмана связано все-таки с Владивостоком. Мария Константиновна предлагала мужу вернуться в Ленинград, где он учился до войны, но семья осталась в Приморском крае. Там сейчас живут и две внучки архитекторов. А в Севастополе хранится альбом Траутмана, а в нем проекты площади Ушакова во всем торжестве сталинского ампира. Но от парадности и триумфальности проектировщиков заставила отказаться нехватка времени и денег.

«Как они говорили: если посмотреть на весь Севастополь, на севастопольский ампир, то это джаз-ампир, — цитирует архитекторов Анжелика Фесенко. — Почему? Потому что он не монументальный, не триумфальный, но в то же время он красивый, игривый, ассиметричный».

И если учесть, что проект библиотеки создавала влюбленная молодая женщина, только что вышедшая замуж, то, наверное, это здание можно считать одной из самых лирических нот в архитектурной симфонии.

«Когда дом был ведомственным, это была община: все друг друга знали, были субботники два раза в год. Все было чисто, красиво, побелено, — вспоминает Вадим Хапаев, член совета Севастопольского регионального отделения Русского географического общества. — Потом люди умирали, квартиры наследовались, продавались, уже эта община была разрушена. Как говорил профессор Преображенский в таких случаях: „пропал дом“.

На первом этаже почти 40 лет работало ателье «Золушка», в 90-е там был магазин, последние десятилетия помещение пустует. Во время одной из ракетных атак на Севастополь из старых рам выбило стекла, и окна заколотили фанерой. Во дворе, расположенном на двух уровнях из-за перепада высот, еще можно найти остатки сараев, в которых жильцы хранили дрова — первоначально отопление в доме было печным.

«При мне отопление уже было центральное, а вот титаны дровяные в ванных в самом раннем возрасте я еще застал, — рассказывает Вадим Хапаев. — Их заменяли на газовые колонки, когда провели газ — в 1982 году в этом доме».

Имя архитектора выяснить пока не удалось, хотя, например, дома напротив проектировал Никита Сдобняков, и это настоящие произведения зодчества. Никакой помпезности в облике зданий нет, но именно они стали настоящим украшением улицы.

«У Сдобнякова, может быть, особое внимание балкончикам, лоджиям, которые сделано часто как-то оригинально. Вот соседний дом — восьмой — там балконы, которые сам очень люблю, напоминающие театральные ложи, которые как будто парят над тротуаром», — подмечает Степан Самошин, председатель регионального отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры.

Фронтовой и творческий путь Никиты Сдобнякова

Никита Сдобняков прожил всего 48 лет, но история его жизни насыщена событиями и сменой городов. Родился еще до революции в Рязани, потом родители переехали в Зарайск, оттуда в Москву. На архитектора выучился в Ленинграде, в эвакуации был в Закамске — это спутник Перми, во время Великой Отечественной дошел до Берлина, а в 45-м получил распределение в Севастополь. В двух браках родились трое детей. Но в итоге хранителем его творческого наследия стала старшая дочь Татьяна.

Вот только в силу возраста и состояния здоровья в нашей программе участвует не она, а внучка Никиты Никитовича — Алла Томчук.

«На второй день войны — 23 июня — он получил диплом, и сразу же их эвакуировали — всю семью он перевез — на тот момент уже родилась мама 5 февраля 1941 года — они переехали на Урал, — рассказывает Алла Геннадьевна. — На Урале остановились в городе Закамске, и буквально сразу дедушку забрали на курсы».

Это были курсы Ленинградского пехотного училища, и дальше долгий боевой путь — его можно проследить по наградам. Медали за оборону Ленинграда, за освобождение Варшавы, орден Красной звезды хранятся в семье, еще один такой же орден, полученный через год после первого, и медаль за взятие Берлина — в музее обороны Севастополя. Больше 40 лет назад их передала в фонды Татьяна Никитична. Вообще Севастополь поднимали из руин архитекторы-фронтовики.

«Назовем Бобкова Александра Васильевича, снайпера — медаль „За отвагу“, разведчик. Вспомним имя командира разведотряда Баглея Александра Ивановича, тоже медаль „За отвагу“. Пелевина Валентина, летчика взвода ночных бомбардировщиков, автора восстановленного здания театра имени Луначарского, и Никита Никитович Сдобняков тоже не был исключением, — рассказывает Инна Островская, главный научный сотрудник отдела „История Севастополя“ Музея обороны Севастополя. — Он был техником-лейтенантом во Второй Мировой войне и воевал во 2 гвардейской минометной бригаде в группе прямой наводки, т. е. человек непосредственно находился на передовой.

Вот выдержка из наградного листа, в мае 1945-го Сдобнякова за бои на улицах Берлина представляли к ордену: «Вместе с группой гвардейцев подтащил тяжелый реактивный снаряд на 30 метров от противника и под автоматным огнем установил его и пустил прямой наводкой в дом, где находилась огневая точка противника. Дом был разрушен и уничтожено до 30 гитлеровцев, что решило 16-часовой бой за этот дом».

После Победы демобилизовался, поехал в Пермь к семье, но по дороге взялся выполнить просьбу фронтового товарища. Она оказалась роковой.

«Его ждали уже две дочки — моя мама и ее сестра, которая родилась уже в 42-м, но он не доехал, т. к. заехал в гости проведать невесту своего друга, — рассказывает Алла Томчук, — и судьба такая, что он остался с ней и по призыву восстанавливать Севастополь переехал в Севастополь и со временем забрал свою жену. Во втором браке у него родился еще один ребенок — сын Александр».

Но связь с дочерями не терял: в 16 лет Татьяна Никитична впервые приехала к отцу в Севастополь.

«Ходили они все время кушать чебуреки в кафе, которое как раз-таки он и проектировал, — „Волна“ на набережной. И они туда ходили всегда бесплатно, так как у него туда был, можно сказать, пожизненный входной билет», — улыбается Алла Геннадьевна.

Архитектор и акварелист

Никита Никитович постоянно рисовал, даже на фронте, причем одинаково хорошо получались как портреты, так и пейзажи. Таким он видел себя, такими — однополчан. Вот Татьяна — еще подросток, а вот зарисовки европейских городов и разрушенного Севастополя.

«Он зарисовывал руины с особой тщательностью, — Инна Островская показывает архитектурные рисунки, хранящиеся в музее обороны Севастополя, — прорисовывал каждую деталь не только, чтобы понять, насколько сильно они разрушены, но также уловить те элементы архитектуры, элементы стиля, который был присущ довоенным зданиям, для того, чтобы затем использовать увиденное в восстановленных зданиях».

Со второй семьей до развода он жил в этом доме на Большой Морской — известном в городе как «дом с шарами», который сам и спроектировал. Сюда же приезжали дочери от первого брака.

«Вот смотри, видишь эти шары? Это я проектировал, — вспоминает рассказы мамы Алла Томчук. — Хотя, мама говорит, я тут уже была и не один раз, и даже не знала, что комната в этом доме — это дом, который проектировал Никита Никитович. И он сказал, что все дома, которые ты увидишь, с шарами или какие-то элементы шары — это всё моё».

Шары у шестого дома по улице Гоголя сразу выдают имя того, по чьей воле они здесь появились. Это своего рода автограф Сдобнякова, только в камне. П-образный дом лишь кажется большим — в нем всего 29 квартир, для жильцов архитектор запроектировал в подвале укрытие площадью в сто квадратов. 55-й год — Холодная война в разгаре. Этот проект в городе больше нигде не повторился.

«Расположен в курдонёре, т. е. не на красной линии, а в углублении, это очень важно, потому что позволяет рассмотреть это здание лучше со всех сторон, — объясняет Степан Самошин. — Это красиво и для тех, кто идет по улице и на него смотрит, и для самих жильцов, которые имеют маленький садик».

Этот вкус и чувство стиля, скорее всего, от интеллигентных родителей. Никита Сдобняков вырос в семье зубных врачей — еще до революции его мама и отец окончили Императорский Юрьевский университет в Тарту, в Эстонии. Скорее всего, познакомились во время учебы. Их сын рисовать начал рано, но еще одним его увлечением была музыка.

«Он прекрасно играл, причем даже на скрипке, есть фотография, — говорит Алла Геннадьевна. — У них же дома в Москве был прекрасный немецкий рояль, и дедушка там часто музицировал. Когда мама приезжала, он постоянно играл».

Виноградники для офицеров флота

Но вернемся на улицу Гоголя, которая по своему архитектурному облику планировалась как продолжение нарядной Большой Морской. Часть довоенных домов была восстановлена, поэтому не стоит верить тем, кто пишет в интернете, что сохранилось лишь одно дореволюционное здание под номером 27.

«Известно, что в 1889 году это здание уже было: в нем располагалась ночлежка. Кажется удивительным, что оно такое красивое, с излишествами, но так строили в ту эпоху», — говорит Степан Самошин.

Вообще эта улица под холмом — одна из старейших магистралей Севастополя, вот только застраиваться жилыми домами она начала поздно — уже в 20 веке, а на протяжении предыдущих двух столетий это была городская окраина.

«Что интересно — граница города в южном направлении, в сторону Балаклавы и Ялты была изначально сформирована при основании города и не менялась до послевоенных времен, — рассказывает Вадим Хапаев. — То, что мы сейчас называем улица Гоголя, а когда-то дорога в Балаклаву, Монастырское шоссе, улица Гоголевская — до буквально 40-х годов 20 века заканчивалась на современном пересечении улицы Гоголя и улицы Крылова, и там стояла застава: будочка, шлагбаум, стража стояла. Ты выезжаешь из города или въезжаешь — это фиксировалось».

«Если нынешняя площадь Ушакова имела неофициальное название „шлагбаум“, т. е. там по сути город заканчивался, то выражение „первая верста Монастырского шоссе“ (ну, говорили просто — „первая верста“) — это был синоним грязной неблагоустроенной окраины. Потому что, когда эту улицу замостили уже в начале 20 века, газета „Крымский вестник“ писала, что нет больше старой „первой версты“ — ура, у нас теперь есть хорошая мощеная улица», — цитирует статью Степан Самошин.

Здание ночлежки, казармы и госпиталь 50-го Белостокстокого полка, площадь, где торговали сеном, — это всё описано в источниках уже конца 19 века, но историкам этих сведений мало. Так Вадим Хапаев решил выяснить, что же здесь было до Крымской войны. Изучив старые карты, пришел к выводу: виноградники. Эту картинку из долин Балаклавы, конечно, трудно спроецировать на современный центр города. Но в 20-е годы 19 века командир Черноморского флота и военный губернатор Севастополя Алексей Самуилович Грейг раздал земли флотским офицерам для ведения подсобного хозяйства.

«Флот выходил в море с мая по октябрь, а примерно половину года стоял в бухте и заняться было в значительной степени нечем, — рассказывает Вадим Хапаев, — и вот занялись виноградарством, а потом после окончания навигации- виноделием. Оно не только давало офицерам возможность чем-то занять себя, что-то новое постичь, получить какой-то доход и самое главное — еще и нанять бездействующих матросов за деньги, чтобы они выполняли сельхозработы».

Во время Крымской войны французы все виноградники вырубили, но своеобразным приветом из позапрошлого столетия стали шпалеры, которые жители этих домов устанавливали в 50-е годы и сажали лозы.

«Очень яркое впечатление детства — в нижней части двора была огромная виноградная палатка, было огромное количество винограда, который можно было собирать, есть, но зато на субботниках его нужно было обрезать, за ним ухаживать», — вспоминает Вадим Вадимович.

Улица, на которой встречаются эпохи

Так что, поднимаясь по улице Гоголя, где встречаются разные эпохи и архитектурные стили, можно проследить всю историю города. Дома, спроектированные Никитой Сдобняковым, стоят не только в начале улицы, ими она и заканчивается. Только здесь уже никаких шаров, балюстрад, парящих балкончиков и прочих архитектурных излишеств — эти пятиэтажки возводили уже во времена Хрущева.

«Это очень показательно, что на одной улице мы видим совершенно разные проекты и стили одного автора, — говорит Степан Самошин, — потому что поменялась эпоха, и задача была в том, чтобы обеспечить в короткие сроки по низкой цене большое количество людей жильем».

В городе эти семь домов прозвали «елочкой». Сдобняков так поставил их, учитывая инсоляцию — развернул окнами на северо-запад и юго-восток. За проектирование этого квартала он получил республиканскую премию. Еще одной — уже всероссийской — был удостоен вместе с коллегами за участие в создании комплекса улицы Большой Морской. Но «Елочки» на Гоголя стали его последним крупным проектом.

«В 1961 году он начал сильно болеть, его отправили в Москву на обследование и там обнаружили у него рак легких. И уже за ним ухаживала мама, — рассказывает Алла Томчук. — В 1963 году он умер 7 сентября. А перед этим общим собранием семьи решили маму сюда прописать, так она и оказалась здесь, окончив до этого Политехнический институт в Перми на инженера-конструктора. Она здесь поступила в КрымНИИпроект, где проработала почти 40 лет».

Алла Геннадьевна и ее младший брат появились на свет уже здесь.

Вот так и получилось, что именно Севастополь стал родным городом для внуков Никиты Сдобнякова. В мае 66-го — через три года после смерти архитектора коллеги устроили выставку его работ, посвященных Севастополю, и бывший главный архитектор города Валентин Артюхов дал тогда, пожалуй, самую точную характеристику своему другу: «Никита относился к той редкой категории архитекторов, которые, обладая хорошим вкусом и ярко выраженной индивидуальностью, познав многогранность архитектуры всех эпох и стилей, устанавливают свое кредо большой архитектуры, основанное на ее сущности… Сейчас многое он бы запроектировал иначе, но я не сомневаюсь, что главное в его творчестве — человечность и откровенность, так и изящество, жизнерадостность — основные черты автора — проявились бы в любых формах и условиях».

«Это кинопередвижка КН-20, с которой тогда и сейчас мы демонстрируем фильмы с 35-миллиметровой пленки, — старый аппарат показывает Сергей Шуневич, заведующий отделом техсопровождения массовых мероприятия Музея обороны Севастополя. — Остались кассетницы с фильмами на нитрооснове, пленка хранится в таких специальных кассетницах. Они ставились вместо бабин сверху — передающая бабина и принимающая бабина была».

В современном кинотеатре можно найти приметы советского прошлого. Одни на виду, как эта киноустановка, другие от зрителей спрятаны.

«Первый экран находится в глубине сцены, и мало кто из зрителей знает, что там есть еще дополнительное пространство, — Сергей Шуневич с помощью пульта поднимает экран. — Мы его периодически используем для строительства декораций при спектаклях, при концертах и показах старых фильмов с кинопроектора».

До 60-х годов, пока не установили широкоформатный экран, зрители смотрели кино на этом — форматом 3 на 4. Кресла стояли ближе. Изначально в проекте для Севастополя значился зал на 500 мест, но в итоге построили на 300. Для сравнения — сейчас кресел в три раза меньше.

Сто братьев-близнецов: от «Родины» до «Украины»

В 1947 году московский архитектор Зоя Брод создала проект кинотеатра для города Жуковский. Здание напоминало то ли античный храм, то ли старинную усадьбу, и проект настолько понравился начальству, что был растиражирован в Советском Союзе и стал типовым.

Как итог: у здания в Жуковском появилось сто братьев-близнецов. Вот кинотеатр «Родина» в Волгограде, «Победа» в Вязьме, «Маяк» во Владивостоке, «Чайка» в поселке Лисий Нос под Петербургом. Конечно, отличия есть. Вглядитесь в ту же «Чайку» — по фасаду не 10 колонн, как в Севастополе, а только две. Остальные — пилястры, которые лишь притворяются колоннами и несут исключительно декоративную функцию. И это более дешевый вариант. Кстати, сейчас «Чайка» выглядит вот так. Смотришь на здание и понимаешь, что севастопольскую «Украину» могла ждать та же участь.

Посмотрим на макет кинотеатра, потому что на нем хорошо видно, что всё здание представляет собой три коробки. И в этом гениальная простота замысла архитектора: играть с объемами можно было как угодно.

«Вот кассовое фойе, куда зрители приходили, покупали билеты, раздевались, знакомились с текущим репертуаром, — показывает на макете Сергей Шуневич. — Вторая часть — это фойе, где зрители ожидали текущего сеанса, где проводилась всевозможная предсеансовая работа, и непосредственно сам зрительный зал. Если говорить о типовых проектах, то они отличаются чем? Вместительностью, количеством посадочных мест в зрительном зале, а это в свою очередь говорит о том, что чем больше зрителей, тем больше должно быть фойе и кассовое фойе».

В старших классах Инна Ермак бывала здесь постоянно. С ностальгией вспоминает, из трех кинотеатров Центрального кольца ее тянуло именно сюда.

«У каждого севастопольца есть свои любимые места, вот у меня это кинотеатр „Украина“. Чем он отличался от других кинотеатров в центре города, поскольку я в центре живу и жила, тем, что здесь была ложа, — вспоминает Инна Ермак. — Она была сделана в таком же стиле, как театр имени Луначарского: перила красивые, и мы любили именно в первом ряду этой ложи сидеть, чтобы можно было облокотиться на перила и наслаждаться видом».

Бальный зал дворянского собрания

Старинную усадьбу здание напоминает не только с парадного крыльца. Ротонду, выходящую на улицу Пушкина, запроектировали уже в Севастополе, когда типовой проект привязывали к местности. Из газет начала 50-х можно узнать, ЧТО планировали сделать, но так и не воплотили в жизнь: «Из-под арки, расположенной в цоколе ротонды, будет бить фонтан». Или вот еще: «Главный фасад здания, обращенный на улицу Ленина, украсят две скульптуры, расположенные по обе стороны от входа».

Если смотреть на здание через бассейн в сквере напротив, то кажется, это вообще дворцово-парковый ансамбль в стиле классицизма, какие строились в России на рубеже 18-19-го веков. Интерьер тоже в полной мере соответствует классическому стилю. Причем никаких пятиконечных звезд, знамен, серпа и молота, выдающих время строительства. Архитектор явно вдохновлялась образцами прошлого.

Над зрительским фойе галерея с балюстрадой, где планировалось разместить небольшую библиотеку с читальным залом. Историки архитектуры говорят, что такая композиция воспроизводит бальный зал Московского дворянского собрания, больше известный как Колонный зал Дома Союзов.

Фотографий зданий Зои Брод в Сети великое множество, но только один снимок ее самой, и то из газеты. Известно, что архитектор окончила Ленинградский высший художественно-технический институт (бывшая Академия художеств), во время Великой Отечественной войны под руководством Бориса Иофана работала над грандиозным, но так и неосуществленным проектом Дворца Советов в Москве, а после Победы участвовала в восстановлении центральной части Сталинграда.

Но именно кинотеатр стал самым массово воспроизведенным из всех проектов Зои Осиповны. В Севастополе он фигурировал в документах под названием «Центральный», а «Украиной» стал лишь после открытия. Напомню, это была осень 55 года. У власти Хрущев, и Крым уже передан братской республике.

Вот газеты той поры с подзаголовками: «не отступать от графика», «дал слово — сдержи его», «сдать кинотеатр к 20 октября — дело чести строителей». Торопились, как могли, но не успели. «Миновал срок обязательства строителей кинотеатра „Центральный“ — 20-е октября, а здание всё еще не готово к сдаче в эксплуатацию. Руководители стройки неловко пожимают плечами, приводят разные доводы в свое оправдание, но факты — упрямая вещь: слово свое не сдержали», — писала «Слава Севастополя» в последних числах октября.

«Считали дни до открытия и практически каждый день в сводке новостей писали, какой объем был выполнен, — рассказывает Сергей Шуневич. — Кинотеатр должен был открыт к 7 ноября, к красному дню календаря. Но, к сожалению, не успевали по многим причинам и к этой дате, и кинотеатр официально был открыт 20 ноября».

О масштабах скандала газеты, конечно, уже не писали, но директор кинотеатра должность потерял.

Канкан вместо кино

В 1984 году кинотеатр удостоился статьи в журнале «Советский экран» — на 2 этаже было открыто первое в СССР кинокафе «Незабудка», где перед сеансами продавали десерты и показывали мультфильмы или выпуски Ералаша. Инна Ермак его тоже хорошо помнит: «Здесь эти светильнички, антураж, здесь все было такое милое, и мы с подружкой, сначала вкусив мороженое, дальше проходили в кинозал».

«Тогда точно так же, как сейчас, проводилась предсеансовая работа — были выставки, проводилась агитация, до 1956 года в фойе работал оркестр. Здесь был рояль, был небольшой коллектив, который перед сеансом давал небольшие концерты», — рассказывает Сергей Шуневич.

Вот этот же оркестр в фойе кинотеатра «Победа», построенного на 6 лет раньше «Украины» — музыканты играли и здесь, и там, пока проект не посчитали слишком затратным. Но спустя полвека музыка снова зазвучала под этими сводами: в 1999 году в здании кинотеатра открыли ресторан «Мюзик-холл». Кино к тому времени здесь уже не показывали.

«Вот так вот ярусами были столики, — вспоминает Ирина Сауконен, сейчас она заведует отделом народного творчества в МКЦ „Бухта казачья“. — Вы поднимаетесь, садитесь за столик и смотрите на всё действо здесь. В основном на сцене были вокалисты, мы в большей степени на танцполе — по квадрату, где находились рубка и маленькая сцена».

В 1999 году Ирину Сауконен, тогда солистку ансамбля «Андреевский флаг», пригласили вечерами выступать в мюзик-холле. Режиссер из Москвы собрал небольшой коллектив танцовщиков и певцов, которые ставили шоу-номера.

«Наш канкан был замечательный, с юмором поставленный. Я летела в диагональ в шпагате в конце номера, — Ирина Эровна показывает фото тех лет. — У нас была большая концертная программа, хорошие номера хорошего уровня. Нам руководитель шил костюмы, то есть все костюмы были пошиты под нас, вплоть до обуви».

Именно здесь Вадим Колесниченко встречал новое тысячелетие — миллениум. Для новогодней ночи артисты придумали особую программу.

«Сюда со всего Крыма приезжали. Здесь была, по-моему, она из самых лучших звуковых установок, и записи были современные, обслуживание очень хорошее, — рассказывает Вадим Колесниченко, член Партии регионов с 2003 по 2014 г. г., народный депутат Украины V, VI, VII созывов. — Было очень красиво, очень ярко. Украинского языка точно не было, это я помню. Все были очень счастливы, все же рассчитывали на что-то хорошее».

В мюзик-холле тогда пела Елена Максимова, это потом она уехала из Севастополя в Москву и приобрела всероссийскую известность. Часто приезжал Евгений Кемеровский, выступавший в жанре шансона. Ночной клуб здесь проработал всего три года, а дальше наступил период лихолетья, когда город сдавал 2 этаж под офисы, а первый — под ярмарки.

Украинское безвременье и ренессанс

В 2008-м Вадиму Колесниченко, избранному народным депутатом Украины, предоставили здесь помещения для общественной приемной.

«Здание было в очень убогом состоянии — обшарпанное, облезшее, — вспоминает Вадим Колесниченко. — Холодно, оно практически не отапливалось. Здесь был магазин секонд-хэнда, потом постоянно ярмарки какие-то — я до сих пор помню запах старой одежды — и толпа людей, которые там ходили, что-то покупали».

О тех временах напоминает только старая люстра, которую в Партии регионов долго отмывали от паутины и пыли. Аренду оплачивала Верховная Рада, но ремонтировать кабинет Вадиму Колесниченко пришлось за свой счет. На галерею с балюстрадой, где стояли кресла для ожидающих приема, денег уже не хватило — заклеили стены политическими плакатами.

Состояние здания хорошо видно на фотографиях 2015 года — камера запечатлела всё с беспощадной объективностью. Партия регионов к тому времени в Севастополе уже прекратила работу. Кстати, решение о ликвидации городского отделения в марте 2014-го, в разгар Русской весны, было принято именно тоже именно здесь.

«Пригласил сюда большую часть членов политического совета 5 или 6 марта — вот здесь мы сидели часа полтора, в итоге додавили приняли решение о прекращении деятельности Партии регионов на территории Севастополя, — рассказывает Вадим Колесниченко. — Рекомендовали депутатам от партии сельских советов формировать группы „За родной Севастополь“ и вести работу для поддержания референдума, который у нас планировался на конец марта».

В украинский период у городских властей были мысли открыть в этом месте дворец бракосочетаний, но соседство с СБУ и отсутствие парковки для свадебных кортежей горожан не вдохновило. После Русской весны здание хотели передать Российскому военно-историческому обществу, но в итоге было принято — как показало время — решение верное и спасительное. Музей обороны Севастополя взял кинотеатр на баланс, отреставрировал здание и добавил ему еще одну функцию — выставочного зала для сменных экспозиций. Только возродили «Украину» в формате ретро.

«Прекрасно давали себе отчет, что как коммерческий кинотеатр с одним залом он будет убыточным. Жизнь расставила свои приоритеты и показала, что выбор именно формата как ретро-кинотеатр был совершенно верным», — объясняет Сергей Шуневич.

Выбор репертуара — одна из самых сложных задач. Принадлежность к музею обороны Севастополя накладывает немало ограничений. Из того, что выходит сейчас, кинотеатр прежде всего берет военные, исторические, биографические картины.

«Если ставить упор на ретро-показы и фильмы прошлых лет, естественно, мы не будем выживать. А если дополнительно брать коммерческое кино, естественно, каждый прокатчик навязывает то, что может быть неформатом нашей работы со зрителем, поэтому приходится очень тщательно выбирать репертуар», — говорит Сергей Шуневич.

Почти каждый день в расписании есть показы старых фильмов, чтобы у зрителей была возможность увидеть шедевры мирового кинематографа на большом экране. Тем более, что многие картины ушедшей — пленочной — эпохи сейчас реставрируются и, как в свое время кинотеатр «Украина», переживают второе рождение. Менять его название не собираются — культура и история для севастопольцев всегда были вне политики.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Александр Блинов, Иван Фролов.

Первая скрывается в адресе – Ленина, 3 – и путанице в домах, на месте которых в 50-е годы было построено здание для городского комитета партии. На рубеже XIX и XX веков в начале улицы Екатерининской – имя Ленина она получила только в 1921 году – стояли трёхэтажный Гранд-отель и далее два жилых дома.

«Разная информация была в разных источниках. Где-то значилось, что это здание на месте Гранд-отеля, где-то – рядом с Гранд-отелем. Ленина, 3, территория Ленина, 5, еще какие-то дома обозначены, но точно нигде не зафиксировано», – рассказывает руководитель Управления информационной политики Законодательного собрания Елена Казакова.

Не строительство, а реконструкция

Загадка вторая: в проекте значится реконструкция пятого дома по улице Ленина, который во время войны частично пострадал от артобстрелов и воздействия взрывных волн. Читаем: «Стены... по своему состоянию способны воспринять нагрузку надстройки третьего этажа при условии устройства местных усилений и перекладки стен в местах, разрушенных от снарядов». Всё было логично, пока не увидели архивную фотографию этого дома конца 40-х. И сразу возник вопрос: как эти руины могли послужить основой нового здания? Может быть, фото перепутаны?

Итак, давайте разбираться. Вот ещё один снимок развалин этого же дома, но с другого ракурса – рядом уже возведен жилой дом, он в техническом проекте тоже указан, потому что здания должны были быть одинаковыми по высоте. По конфигурации окон, рустовке первого этажа можно понять – место то самое, то есть это не какие-то другие руины. Получается, фундамент и две стены правой половины здания – это то, что осталось от дома №5, а левую половину, где зал заседаний, возвели с нуля, расчистив руины третьего дома.

Но современную нумерацию – Ленина, 3 – этому участку присвоили только в 1955 году. А первого дома на улице нет вообще – на месте Гранд-отеля разбит сквер.

«На улице Ленина, 1 планировалась постройка гостиницы Черноморского флота, – говорит Наталия Терещук, заведующая архивом аппарата Законодательного собрания. – То есть на месте бывшей гостиницы Гранд-отель, и как бы первоначально этот смежный участок – третий – предполагалось гостинице передать. Но этот проект не состоялся».

Многие краеведы, начиная с Евгения Чверткина, пишут, что пятый дом, который в 1921 году национализировали и разместили там горком ВКП (б), до революции принадлежал княгине Шаховской. Вместе с Натальей Терещук изучаем адрес-календарь Севастопольского градоначальства за 1911 год. И вот тут выясняем – княгиня жила в 3 доме, а пятый принадлежал Сергею Лукомскому, эта фамилия сохранилась в топонимике города. Он был отставным полковником и членом наблюдательного совета «Общества взаимного страхования от огня имущества», так называлась страховая компания.

В истории Белого движения осталось имя его сына – генерала Александра Лукомского, одного из организаторов Добровольческой армии. Он умер в эмиграции в Париже, но успел написать прекрасные воспоминания о Севастополе конца XIX века.

И вот парадокс: именно на месте дома Лукомских было построено здание для горкома коммунистической партии.

Советская символика в римском ордере

Возведение курировал главный архитектор города Александр Арефьев, а проект составил 32-летний Виктор Петропавловский, фронтовик, выпускник Московского архитектурного института, которому было доверено еще и восстановление здания панорамы «Оборона Севастополя».

«Был выбран очень солидный архитектурный прием: 10-колонный портик из четвертных колонн как декор, наложенный на фасад, поскольку здание не каркасное, а в нем несущая стена из бутового камня, – объясняет московский историк архитектуры Елена Овсянникова. – Здесь ордер доведен до предела монументальности, и это понятно, учитывая назначение здания».

В римский ордер вписаны элементы советской символики: она в листьях аканта на капителях колонн большого зала, в венках, на кованых элементах окон и ворот, а на фронтоне – картуш из знамен. Всё это не позволяет усомниться, что здание – один из ярких образцов советского классицизма. Все архитектурные детали сделаны из нового для того времени материала – «литого инкермана», раствора цемента и перетертого в пыль камня. Потолки, фронтоны над дверями – настоящее произведение искусства. Здание, конечно, оказывает влияние на работу, говорит председатель Законодательного собрания Севастополя Владимир Немцев.

«Здесь принимались важные и судьбоносные для города и жителей решения, и, конечно, это накладывает определенную ответственность, я это тоже чувствую, – говорит председатель Законодательного собрания Севастополя Владимир Немцев. Иногда отвлекаешься, смотришь на эту лепнину, которая по всем стенам, по всем кабинетам, соответствует духу того времени. Нужно не просто созерцать, нужно сохранить это всё для последующих поколений. У нас в плане работы по реставрации здания, по сохранению этого исторического наследия нашего города».

«У церковников есть такое понятие как намоленное место. Это, может быть, не намоленное, но выстраданное всем тем, что приходилось здесь пережить, в стенах этого здания, поэтому оно действительно имеет какой-то сакральный смысл», – считает заместитель председателя Законодательного собрания Василий Пархоменко.

Большой зал изначально был рассчитан на 450 мест и в проекте значился как лекционный. На балконе стояла киноустановка. В нише за трибуной – фигура Сталина. В эпоху Хрущева она исчезла, а вот бюст Ленина сумел пережить всё, в том числе распад СССР. Заслуженный строитель Севастополя Матвей Бохерман был в числе тех, кто возводил это здание. Вспоминает: архитектор проекта вел и стройнадзор.

«На здании горкома партии, только начал я правый угол чистить, Петропавловский пришел, давай смотреть, хорошо ли сделаны русты или еще что-нибудь, – рассказывает Матвей Бохерман. – Мы архитекторов всех знали, они постоянно были у нас на стройках, мы были с ними очень хорошо знакомы. А сейчас спросите у мастера, кто архитектор этого дома, он не скажет».

Одна из любимых историй Матвея Бенционовича – про архитравную балку на третьем этаже, которую Петропавловский посадил очень низко, чуть ли не на наличники окон. Только во время строительства понял, что ошибся в расчётах, но поднять её уже было нельзя. Правда, архитекторы коллегу защищают и ошибки не видят.

«Антаблемент, который целиком несут колонны: это архитрав, фриз и карниз в данном случае – это приближено к окнам, оконным проемам, извините, но это сейсмика», – говорит Елена Овсянникова.

Здание с улицы выглядит трёхэтажным, но у него есть еще и цоколь, где уже в 60-е годы, во время Холодной войны было оборудовано укрытие с собственной фильтро-вентиляционной установкой, которая способна подавать сюда очищенный воздух. И она находится в рабочем состоянии.

Здание строили больше двух лет, и в городе живет легенда, что оно связано подземным ходом со старинным домом Ветцеля, который стоит напротив и в котором уже тогда работали представители исполнительной власти. Но Василий Пархоменко эти слухи опровергает.

«Здесь много подземных сооружений, но вот, например, горком партии – я об этом говорю с полным авторитетом – ныне это здание Законодательного собрания никакими подземными переходами не связано», – заявляет Василий Пархоменко.

Здесь принимались судьбоносные решения

В 1998 году Василий Михайлович был избран председателем Горсовета и занимался в том числе восстановлением помещений после семи лет безвременья. В августе 91-го именно в этом здании, когда здесь еще был горком коммунистической партии, решали – стоит ли поддерживать ГКЧП.

«Тут такие страсти разгорались на партийных и совместных мероприятиях! – вспоминает Василий Пархоменко. – Столько, будем говорить, решали вопросов, это не было безмолвное нажимающее на кнопки единообразие и единодушие. Очень бурные дискуссии происходили, и я тому свидетель».

У одного из старейших работников Заксобрания, старшего инспектора канцелярии Ольги Даниловой с этим зданием связаны больше 30 лет жизни. Вспоминает: когда распался Советский Союз, следом за ним не стало и КПСС, и все сотрудники горкома партии в один момент потеряли работу.

«Нас уволили по статье «ликвидация предприятия». Помню этот день: спускаемся по лестнице, выходим на улицу и у входных дверей здания видим: правоохранительные органы стали закрывать дверь, опечатывать её. Мы все так взгрустнули, конечно, и, горемыки, пошли кто куда дальше по жизненному пути», – вспоминает Ольга Данилова, старший инспектор отдела по работе с корреспонденцией аппарата Законодательного собрания.

Но в 1998 году вместе с Василием Пархоменко Ольга Данилова вернулась в эти коридоры, туда же в машинописное бюро только уже Севастопольского городского совета. Говорит, в те времена внутри было и торжественно, и уютно.

«Лестницы были устланы ковровыми дорожками, за ними ухаживали, коридоры тоже были в дорожках красных, а пол был деревянный, паркетный», – рассказывает Ольга Данилова.

В марте 2014 года депутатам Горсовета пришлось принимать еще одно судьбоносное решение. И именно это здание стало центром политической жизни и всех происходящих событий.

«Я после каждой сессии выходил вот сюда на улицу. Нас народ зачастую встречал аплодисментами, иногда был недоволен какими-то решениями, но они выражались вполне тактично, – вспоминает Василий Пархоменко. – Внешняя атмосфера была вполне доброжелательная к нашему совету. Хотя мы чувствовали, что есть определенные силы, которые пытаются это решение изменить.

Первая городская дума

Мы говорим о событиях 20 и 21 столетий, но истории парламентаризма в Севастополе больше 200 лет. Первая городская дума была создана в мае 1816 года.

«Надо отметить, что первые депутаты гордумы тогда назывались гласными, и согласно приговору общества, в городскую думу были избраны два гласных: здешний мещанин Гаврила Колосов и торгующий в здешней городе курский мещанин Иван Тарасов», – рассказывает Владимир Немцев.

Понятно, что четкого деления на исполнительную и законодательную власть тогда и быть не могло, но современная система местного самоуправления взяла за основу как раз эту модель, когда был избираемый городской голова и назначаемый градоначальник.

«Градоначальник назначался высочайшей властью из лиц морского ведомства, то есть он руководил работой городской полиции, он обеспечивал надзор за торговлей, почтой, судоходством, а городская дума ведала городским бюджетом, благоустройством, она распоряжалась городским имуществом», – поясняет Наталия Терещук.

«И что самое главное – стараться о приращении городских доходов – как созвучно и нам, и мы – нынешние депутаты своим приоритетным направлением считаем поиск доходов, дополнительных доходов, увеличение доходной части нашего бюджета», – добавляет председатель Заксобрания Владимир Немцев.

Здание, где до революции заседала городская дума, находилось здесь – на Большой Морской, но в войну было разрушено. Надо понимать, что всеобщее избирательное право в России было провозглашено только в 1917 году, а за век до этого правом голоса обладали немногие – одним из главных критериев был имущественный ценз и уровень дохода.

Если не брать в расчёт военных, то в городе преобладали купцы и мещане. В некоторых музеях России сохранились избирательные урны той эпохи.

«Голосование производили избирательными шарами. Устанавливали ящик, половина которого была окрашена в черный цвет, вторая половина в белый, внутри находилась перегородка, – рассказывает Владимир Немцев. – И выборщик опускал руку с шаром в ящик, причем никто не видел, в какой отсек он положил свой шар».

И мы снова возвращаемся в середину XX века. У нас пока так и остается без ответа вопрос: когда же было достроено здание? В газетах за весь 1953 год никакой информации, что его сдали. Небольшую подсказку нашли в журнале «Огонёк».

«У нас депутат Александр Кулагин на аукционе купил журнал «Огонёк» за апрель 1954 года, потому что здесь была статья про Севастополь и вот фотография нашего витража, – показывает номер Елена Казакова. – То есть в 1954 году здание уже открыто, функционировало, и люди сюда попадали».

Только летом 2025 года, благодаря запросу в городской архив, где сохранились проектные документы, работникам Заксобрания удалось найти точные сведения. Теперь здесь знают дату рождения здания – государственная комиссия приняла его в эксплуатацию 25 июля 1953 года, оценив работу архитекторов и строителей на «отлично».

Секретарь Комитета по восстановлению памятников Севастопольской обороны, полковник Андрей Зайончковский в присутствии нотариуса из Санкт-Петербурга подписывает договор с профессором живописи Францом Рубо.

Вот подлинный образец этого документа, составленный на специальной актовой бумаге и заверенный сургучной печатью с гербом столицы Российской империи. Предмет договора: создание панорамы «Штурм Севастополя 6 июня 1855 года».

«Франц Алексеевич обязался со своей стороны заказать самый лучший бельгийский холст и на нем исполнить эту панораму. Его просьба была – он выбрал место для Панорамы, чтобы к моменту написания панорамы и привозу ее сюда в Севастополь здание уже было построено», – говорит заведующий филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Владимир Клюев.

Под договором стоит полная подпись художника – на картинах мы обычно видим сокращённый вариант. Драгоценный документ хранят в фондах, а эскизы Рубо, сделанные до написания батального полотна, выставлены в залах музея Черноморского флота рядом с картинами Айвазовского, который тоже участвовал в конкурсе на создание панорамы. Открывшаяся в 1905 году Панорама поначалу была филиалом музея флота – тогда он еще назывался музеем Севастопольской обороны, и все его экспонаты рассказывали историю Крымской войны. Вот «День первого бомбардирования Севастополя 5 октября 1854 года» кисти Айвазовского.

«Это самое большое живописное полотно и, пожалуй, для музея самое дорогое, потому что подарил эту картину и распорядился преподнести ее музею сам император Александр Второй», – пояснила лектор-экскурсовод филиала Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Нина Князева.

Вообще идея создать музей родилась в Петербурге в феврале 1869 года на традиционном торжественном обеде участников обороны Севастополя. Присутствовал там и военный инженер, гений минной войны Эдуард Тотлебен. В коллекции еще не было ни одного предмета, а ветераны уже вышли с предложением к Александру Второму.

«Не было еще принято окончательное решение об основании музея, а свой дом Тотлебен передает под будущую экспозицию. Но дом очень сильно пострадал в годы Крымской войны, – говорит заместитель заведующего филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Ольга Бойко. – И севастопольский голова Петр Телятников направляет часть своих средств плюс пожертвования, на всё это и реставрируется дом Тотлебена».

Двухэтажное здание с башней находилось на месте нынешнего Екатерининского сквера, и 26 сентября 1869 года в нём был торжественно открыт музей Севастопольской обороны. Пополнять его экспозицию с энтузиазмом взялись ветераны Крымской войны.

«Экспонаты собирались со всей России, ведь Севастополь защищали 50 полков: Московский, Киевский, минский, Якутский. У нас в зале мундир солдата Московского полка 17 пехотной дивизии. Это же полк, который прошел всю Европу в Отечественной войне 1812 года и первым вошел в Париж, – рассказывает лектор-экскурсовод филиала Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Нина Князева. – Здесь в зале был гость из Якутии. И он спрашивает, что это знамя на зеленом фоне? Так это знамя Якутского полка. Забыть глаз этого человека не могу. Сияющее такое восхищение. Он тысячи километров проехал, он первый раз в Севастополе, и он понимает, что этот город ему не чужой».

В числе первых предметов, которые составили ядро коллекции, были вещи Павла Степановича Нахимова. Например, принадлежавшая ему шпага турецкого адмирала Осман-Паши. Это трофей Синопского сражения – Нахимов очень дорожил этим трофеем и старался с ним не расставаться.

В соседнем зале флаг с линкора «Императрица Мария», которым командовал Нахимов и который был затоплен на Севастопольском рейде в августе 1855 года, когда гарнизон покидал Южную сторону.

«Этот флаг уникален не только тем, что находился на флагманском корабле, но именно этим флагом впоследствии было покрыто тело Павла Степановича Нахимова во время отпевания после того, как он получил смертельное ранение на Малаховом кургане», – уточнила заместитель заведующего филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Ольга Бойко.

Коллекция росла, пяти комнат в доме Тотлебена уже не хватало, а сам Эдуард Иванович к тому времени скончался. И ветераны снова пишут прошение на имя императора, только уже Александра Третьего – построить для музея Севастопольской обороны отдельное здание.

Место для него нашли на пустыре напротив дома Тотлебена, между храмом Архистратига Михаила и Минной башней.

В июне 1892 года заложили первый камень нового здания. Конкурс на создание проекта выиграл академик Императорской академии художеств Александр Кочетов. Многое связывает севастопольский музей с Петербургом – в том числе и имя архитектора. Именно Кочетов предложил использовать все возможности этого склона к морю.

Здание получилось двухэтажным, но трехуровневым – это хорошо видно на макете.

«Эта идея совершенно уникального проекта и создает впечатление абсолютно небольшого здания, где очень мало помещений. И только попадая внутрь, понимаете, насколько уникально оно построено, выбрано место изначально», – считает заместитель заведующего филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Ольга Бойко.

К строительству на склоне подошли максимально ответственно: отвели подземные воды, проложили канализацию. При этом здание возвели всего за три года.

«По акту 22 апреля 1895 года мы читаем, что работы выполнены практически в полном объёме. Ступени мраморные в здании и колонны из мрамора еще подлежат шлифовке. Терракотовые полы готовы. Бетонные полы также готовы, потому что для подвальных помещений это было необходимо, там была квартира смотрителя так называемого», – добавила старший хранитель фондов филиала Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Оксана Глагазина.

До переезда, ещё в доме Тотлебена была составлена опись музейных предметов, и на её основе издана книга. Без слез её листать невозможно, говорит директор Владимир Клюев: огромная часть коллекции была утрачена после установления в Крыму советской власти.

«В 1925 году один из партийных товарищей, спустившись со штаба флота, думает: зайду-ка я в музей. И когда он зашел, он ахнул: как вы можете?! На дворе уже восемь лет советская власть, а вы до сих пор пропагандируете царский режим? Музей был закрыт, была создана специальная комиссия. которая перелопатила всю экспозицию и изъяла портреты и всё, что касается наших династий, фамилий царских и т.д. Оно было складировано сначала в одном из залов музея и потом было сожжено. Причем акты о сожжении – они у нас – хранились – были изъяты и засекречены», – рассказал заведующий филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Владимир Клюев.

Но к этой истории мы еще вернёмся. С фасада тогда же исчезли символы имперской власти, но – удивительный факт – львы с коронами сохранились.

«Лев – это у нас символ мужества, победы, охраны. На самом здании львы представлены в двух видах: чугунные – это барельефы, а также полностью – горельефы в камне, с приоткрытой пастью. Это стражи, стражи здания с открытыми глазами», – отметила заместитель заведующего филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Ольга Бойко.

Это уже работа одесского скульптора Василия Эдуардсона. На фасадах немало символов, которые требуют расшифровки. Под чугунными вазами на крыше спрятаны трубы дымоходов. Бронзовые пальмовые ветви символизируют славу флота, а дубовые листья говорят о силе и мужестве русских моряков.

«Если обойти здание и посмотреть, то получается, само здание в середине – это основная часть корабля, а с одной и другой стороны выступают либо нос, либо корма, то есть корабль-музей», – сообщила заместитель заведующего филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота Ольга Бойко.

На эту же идею работают навигационные огни, установленные на парадной лестнице. С середины XIX века на флоте было принято вешать красный фонарь на левом борту корабля, а зеленый на правом, чтобы встречные корабли могли рассчитать траекторию его движения.

5 октября 1895 года новое здание музея торжественно открыли для посещения. А в сентябре 1998 года его посетила августейшая чета: Николай Второй с Александрой Федоровной. Первым смотрителем музея стал Николай Костомаров – не известный этнограф и писатель, а участник Крымской войны, Георгиевский кавалер, особо отличившийся в боях.

«Николай Иванович приходил, открывал ключом двери входные и двери выходные – в те времена парадный вход был с обратной стороны – и люди приходили, осматривали экспозицию, уходили. Николай Иванович, как назовем его смотрителем того периода, он проходил по залам, рассказывал людям, если их что-то интересовало, за это он получал соответствующее жалованье. В тот период это жалованье составляло от 50 до 70 рублей», – говорит заведующий филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Владимир Клюев.

Владимир Валентинович не зря так подробно остановился на жалованьи Костомарова. Возможно, именно ему принадлежал этот сверток, найденный в бывшей печной трубе несколько лет назад. В пятом зале, посвящённом событиям Великой Отечественной войны, ухудшилась вентиляция – начали чистить трубу, которая служит вентканалом, и обнаружили клад.

«Здесь хранится пачка денег рублевых – по одному рублю 1898 года. Они все одной даты, одной типографии. Примерное количество их было 70 штук в одной пачке. Так как она хранилась около места, где капала вода, то соответственно, она имеет повреждения», – пояснил заведующий филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Владимир Клюев.

Но Костомаров умер в 1909 году. Эти банкноты были в ходу до 1921 года, и, возможно, их спрятали здесь во время революции.

При советской власти музей пережил, как сейчас бы сказали, реструктуризацию. В 25 году – после того самого визита партийного работника – его закрыли на семь месяцев, чтобы поменять экспозицию, и разделили на два отдела.

Один остался посвящённым Крымской войне, а второй – революции 1905-17 годов. Потом они стали вообще отдельными учреждениями, и только за год до Великой Отечественной объединились в военно-исторический музей Черноморского флота.

В начале войны наиболее ценные предметы успели вывезти из Севастополя, но здание, которое само по себе выглядит как музейный экспонат, ни эвакуировать, ни спрятать было нельзя. Несмотря на близость к постоянно обстреливаемой бухте эта сторона улицы пострадала меньше противоположной. Музей выстоял. Уцелели не только стены, но даже резьба по камню и бронзовые украшения – в отличие от дома Тотлебена, от которого остались лишь колонны парадного входа. И после войны комиссия по восстановлению Севастополя решила: дом Эдуарда Ивановича снести, а музею вернуть первоначальный облик.

«Было принято решение музей восстанавливать по старым проектам. Старались как можно больше оставить элементов, которые были изначально. И сегодня, обойдя музей, так же, как и внутри пройдя, можно увидеть эти вставленные фрагменты – например, на лестнице кусочек вставленного мрамора», – уточнила заместитель заведующего филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Ольга Бойко.

Спустя 76 лет после восстановления здание снова пострадало от обстрела. 24 марта 2024 года во время одной из самых массированных атак на Севастополь осколки французской ракеты Сторм Шэдоу повредили крышу музея и один из экспонатов во дворе, а взрывной волной выбило дверь.

«Можно себе представить, с какой скоростью происходил этот полёт, что он пробил, не задерживаясь, не уменьшая силы своего удара, металлическую конструкцию из силумина, достаточно прочного материала, пробил оградку кованую и повредил фюзеляж самолета, – подчеркивает заведующий филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Владимир Клюев. – Теперь он у нас хранится в экспозиции как вещдок покушения на Севастополь прежде всего и на наше здание музея Черноморского флота».

Но коллекция сейчас пополняется не только предметами, связанными со спецоперацией. Конечно, большую часть фондов составляют уже экспонаты из истории советского флота, но и в наше время в музее появляются предметы-свидетели Крымской войны.

«90-е годы. Из Франции частное лицо привозит нам картины Айвазовского, награды Нахимова, потому что потомки русских эмигрантов приняли решение, что эти предметы обязаны находиться в Севастополе, в том музее, который основали участники первой обороны Севастополя», – заявила лектор-экскурсовод филиала Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Нина Князева.

А этому Андреевскому флагу всего четверть века. Он покрывал раку с мощами Федора Ушакова, когда ее привезли в Севастополь из Мордовии, из Санаксарского монастыря, где прославленный адмирал был похоронен. В 2001 году, когда церковь причислила Ушакова к лику святых, неизвестный мастер создал и эту необычную икону с картой Крыма и театром боевых действий Русско-турецкой войны.

«Наш музей классический, если хотите – ортодоксальный, хранящий подлинные предметы тех времен, в которые они бытовали, и личные вещи людей, которые увековечили свои имена во всемирной истории еще на много периодов вперед», – подчеркнул заведующий филиалом Центрального военно-морского музея (музей Черноморского флота) Владимир Клюев.

И этому зданию с биографией в 130 лет по большому счету не нужны ни мультимедийные киоски, ни экраны, ни лазерные проекции – вся эта атрибутика новых современных музеев. Историю России здесь рассказывают подлинники Айвазовского и Рубо, флаги с боевых кораблей, ковавших славу русского флота, и награды тех, кто отдал жизнь, сражаясь за Родину.

Ольга Щирица

Что в этом здании на Советской выдает или напоминает лютеранскую кирху? Разве что вытянутая форма. На фундаменте храма после Великой Отечественной был возведен жилой дом коридорного типа с выходом на две лестницы. Здание, построенное в конце 19 века обрусевшими немцами, их соотечественники и разрушили – осенью 1941 года. С началом войны в бывшей кирхе разместили воинскую часть, и она стала целью для фашистских лётчиков.

«В этот день всех военнослужащих на занятия собрали во дворе, и это помогло им спастись, потому что во время бомбардировки бомба попала в центральную часть здания, и все, кто не успел выйти, фактически погибли на месте», – рассказывает Ольга Малиновская, директор Севастопольского городского национально-культурного центра.

Сохранились западная стена и главный фасад, но после войны решено было не восстанавливать здание в прежнем неоготическом стиле для клуба или другого общественного заведения – в разрушенном городе жилье было нужнее. Квартиру в этом доме в начале 50-х получил прадед Юлии Грицан – каменщик Михаил Лысенко. После войны он работал на восстановлении города, строил и этот дом. Как обладателю ордена Трудового Красного знамени и медали «За оборону Севастополя» ему разрешили выбрать для своей семьи любую 2-комнатную квартиру в доме.

«Эта квартира является самой лучшей по стандартным характеристикам: 2 этаж 3-этажного дома, средний этаж, солнечная южная сторона. Таких квартир у нас шесть в доме, 2-комнатные большой площади», – объясняет Юлия.

Потом здесь жили бабушка и дед Юлии – вот они как раз на фоне дома, и эта квартира перешла ей по наследству. Отдельная гордость – большой балкон-терраса, который удалось сохранить от застекления.

«Архитектор проекта этого дома – чешский архитектор, за что ему большое спасибо, – говорит Юлия Грицан. – Очень постарался, продумал, но ему не дали дальше возможности работать в Севастополе, потому что проект данного дома показался роскошен для простого советского человека».

Но вернемся в конец 19 века, когда здесь возводили лютеранскую церковь.

Благодаря фотографии 1896 года, обнаруженной в фондах Музея истории Санкт-Петербурга, мы можем получить представление, как выглядела кирха.

«Это было красивое белокаменное здание, фасад которого выходил на улицу Чесменскую, – рассказывает Степан Самошин, экскурсовод, председатель регионального отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. – Оно было из гладкотёсаных блоков, а боковые фасады – из бутового камня с такими высокими контрфорсами».

Проект кирхи разработал городской архитектор Александр Вейзен – это имя история для нас сохранила, как и многие его здания.

«У него тоже в роду немецкие корни, хотя он уже был православным человеком: мать русская была. Очень талантливый архитектор, это удача для Севастополя, что он в начале 90-х годов занял должность городского архитектора, – считает Ольга Малиновская. – По сути дела, он создавал весь тот парадный портрет Севастополя, который виден до сих пор с моря».

Если в 1866 году в Севастополе было всего 66 лютеран, то через 20 лет уже 278. Представители других конфессий составляли 3-5% от православного населения, и в основном все они служили на флоте. Чувства верующих командование уважало, и из казны выделялись деньги, чтобы лютеране, католики, караимы, евреи могли арендовать здания для проведения богослужений. И все они мечтали о собственных молельных домах. Лютеране одно время собирались даже в Константиновском реальном училище, пока в 1893 году не выкупили этот участок на Чесменской, так тогда называлась Советская, у прославленного адмирала Оскара фон Кремера.

«Владелец земли, известный участник обороны Севастополя, позднее Русско-турецкой войны 1877-78 годов, в то время он служил начальником Главного Морского штаба, проживал в Петербурге, – продолжает Ольга Малиновская. – Свой участок Кремер продал за сумму в четыре тысячи рублей, но при этом тысячу рублей пожертвовал своих денег на строительство кирхи».

От караимской кенассы к школе бокса

Истории всех культовых сооружений Севастополя похожи. Они были построены на рубеже 19-20 веков на пожертвования верующих и меценатов из числа представителей конфессий, потому и возводились долго. Например, кенасса или караимская синагога на Большой Морской – 12 лет. Ее строительство то возобновлялось, то прекращалось.

«Уже в 20 веке местный караимский купец Осип Бурнас пожертвовал крупную сумму на продолжение строительства, и тогда оно уже было окончено в 1908 году, – рассказывает Наталия Терещук, заведующая архивом аппарата Законодательного собрания Севастополя. – Кстати, обошлось оно в солидную сумму – 70 тысяч рублей, в переводе на современные денежные исчисления – больше 90 миллионов».

Алтарь был с южной стороны, что выходит на кинотеатр «Победа», а вход – с северной. Поэтому фасад, который теперь смотрит на жилой дом, украшен богаче южного. Вход перенес уже советский архитектор Александр Бобков во время послевоенного восстановления. Тогда решено было отдать здание спортивному обществу «Спартак» под школу бокса.

«Мужчины снимали обувь у входа в храм. Фонтан для омовения был, омывали ноги, руки, – поясняет председатель Севастопольского караимского общества «Фидан» Евгений Баккал. – Этот фонтан сейчас стоит здесь внизу, он перенесен с северного фасада, и в нем разбита клумба, но сохранился сам фонтан. Головные уборы всегда надеты, они не снимаются, в отличие от христианского обычая. Женщины молятся отдельно, для них отдельный вход в храм – на балкон».

«Караимы при их относительно небольшой численности в Севастополе занимали большое место в его экономической, культурной жизни, – добавляет Степан Самошин. – Среди них было много купцов. было немало караимов среди гласных городской думы, членов городской управы. Т.е. это были влиятельные, состоятельные люди. Не удивительно, что они хотели по-богатому и выбрали такой богатый стиль как барокко».

Архитектура всегда отражает вкусы заказчиков. И так получилось, что кенасса – единственный сохранившийся в Севастополе образец необарокко. Кстати, это тоже проект Александра Вейзена. Здесь настоящая резьба по камню, а не лепнина.

«Бомбежки, обстрелы во время Великой Отечественной разрушили здание примерно на 70%. Т.е. сохранился фундамент, цоколь и частично стены, – рассказывает Наталия Терещук. – И в 1952 году здание было передано спортивному обществу «Спартак», которое восстановило здание, перестроило под спортивные помещения и занимало здание больше 70 лет».

Римско-католический костел перестроили под кинотеатр

Такая же история с римско-католическим костелом, возведенным на Театральной площади – нынешней Ушакова – и освящённым в честь Святого Климента. Храм был перестроен под кинотеатр. Кино в этом здании показывали дольше, чем молились богу. Костел тоже не стали сносить после войны, хотя попытки были.

«Сделали пару взрывов и поняли, что здание настолько крепкое и мощный фундамент, что быстрее разрушатся вновь возведенные строения, нежели эта кладка», – говорит Сергей Шуневич, который с 2004 по 2015 года работал главным инженером предприятия «Киновидеопрокат» Севастопольского горсовета.

Чертежи костела были обнаружены в одном из архивов Республики Крым. Храм мог выглядеть еще более величественным, чем получился: такой Нотр-дам-де-Пари в миниатюре. Католические церкви всегда отличались пышностью архитектуры и богатством убранства.

«Она получилась весьма скромной, но по первоначальному проекту – был объявлен конкурс, и на нем выиграл проект военного инженера Николая Иустиновича Третесского – и у здания было обилие резьбы, даже скульптуры на фасаде, элементы пламенеющей готики и по центру такая большая розетка с витражом, высокая колокольня с острыми шпилями. В общем, стиль готический, но не такой, как у кирхи, а такой более изысканный, скажем так, и замысловатый», – рассказывает Степан Самошин.

Чтобы воплотить замысел в полном объеме, католикам просто не хватило денег. В середине 19 века до появления костела так же, как и представители других конфессий, община арендовала частные и казенные дома.

«Цена тех людей, которые предложили передать свой частный дом под размещение католической общины, оказалась в два раза выше, условно говоря, рыночной. Вопрос дошел до императора Николая I, – говорит кандидат исторических наук Вадим Прокопенков. – И понимая, что речь идет о военном ведомстве, сухопутном ведомстве и МВД, все они в той или иной степени были представлены в Севастополе небольшим количеством католиков. Он сказал: по совокупности, по мере участия. Такая была резолюция, и все документы были направлены опять в Морскую строительную часть. Это примерно 1843 год».

При этом вопрос со строительством костела решился только спустя 60 лет. Его освятили в 1911 году. Как и в кирхе здесь был орган. В 1915 году в храме отпевали французского вице-консула Луи Антоновича Ге. В том числе благодаря его усилиям, вывезенный в Крымскую войну Херсонесский колокол вернулся из Парижа, из плена в Россию.

В 20-е годы с установлением советской власти для всех религиозных общин начались тяжелые времена, а в 30-е культовые учреждения одно за другим закрылись. В 1931 году – кенасса и кирха, в 1936-м костел не смог пройти проверку противопожарного надзора.

«Предъявлены были требования: отремонтировать электропроводку, запретить керосиновое освещение, сделать вторую лестницу на купол, – цитирует документы Наталия Терещук. – И в это же время был арестован ксендз Матвей Матвеевич Гудайтис, который приехал в Крым в 1911 году для лечения туберкулеза. Он, кстати, участник Крымской войны, и вот все эти факторы плюс тяжелое материальное положение общины, конечно, заставило верующих отказаться от дальнейшей аренды здания».

В войну здесь размещался радиоузел, потом был склад, а в сентябре 1958 года городские власти приняли решение о перестройке здания под широкоформатный кинотеатр «Дружба». Проект выполнил архитектор Исай Брауде, он же занимался реконструкцией Дома офицеров флота. Брауде убавил треть высоты стен, полностью заложил окна, пристроил стеклянный холл. Экран установил внизу на месте бывшего алтаря, а вход в кинозал, где ряды размещались ярусами, обустроил сверху – со второго этажа вестибюля. Кстати, перестраивала костел бригада Героя социалистического труда Николая Музыки. Кинотеатр открыли в августе 60-го в день строителя.

«Этот кинотеатр очень любили за его комфорт. Надо сказать, что отдел кинофикации не жалел денег на обустройство, на новое кинооборудование, – делает акцент Сергей Шуневич. – Кстати говоря, это первый кинотеатр, который получил звуковое оборудование в системе стерео. Кинотеатр «Дружба» отличался всегда своей проходимостью, потому что он стоял в самом выгодном месте на пересечении всех путей».

Фильмы здесь могли идти и третьим, и четвертым экраном, но кинотеатр всегда делал кассу. Всего 20 лет понадобилось управлению кинофикации, чтобы полностью погасить ссуду, выданную на строительство Госбанком СССР.

В 2010 году один из самых прибыльных кинотеатров города был закрыт, а еще через восемь лет здание передали католической общине.

В ноябре 2018 года здесь прошла первая после возвращения месса. Община озвучивала планы по восстановлению храма в первоначальном облике со шпилем на деньги Ватикана, но в жизнь они так и не воплотились. И учитывая современные внешнеполитические реалии, воплотятся вряд ли.

В Севастополе всё чаще звучат предложения вернуть здание городу, пока памятник культуры еще возможно реконструировать, и переименовать его уже в «Дружба дружбой».

«Слава богу, там пока целая крыша, и это сохранило его от разрушения. Но лично для меня как для севастопольца, историка, краеведа не так, пожалуй, важно, будет ли там культовое сооружение или, допустим, зал органной музыки – какое-то светское – прежде всего хотелось бы видеть его в первоначальном облике, потому что оно было очень красивым», – говорит Степан Самошин.

Решается и судьба здания на Большой Морской, откуда выехала школа бокса. В Севастопольском караимском обществе сейчас всего 60 членов. На здание целиком, которое было рассчитано на 400 прихожан, они не претендуют, но боятся снова потерять с ним связь.

«Музей караимской культуры. У нас достаточно экспонатов в самом обществе караимском, еще больше в семьях. Экспонаты достойные, старинные: это и книги, и предметы быта, которыми можно насытить этот музей. А основную часть караимским обществом было предложено использовать под Дом дружбы народов. Это здание должно служить для всех национальных обществ», – считает Евгений Баккал.

Пока же национально-культурный центр занимает несколько комнат в жилом доме, а у представителей многих конфессий в Севастополе нет собственных молельных домов: на большие религиозные праздники они ездят в другие города Крыма. Хотя в городе зарегистрировано больше 100 религиозных организаций. И получается, что, сделав виток по спирали, история опять повторяется.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Артем Лис, Светлана Баева, Инна Ермак, Иван Фролов

Если сейчас спросить у севастопольцев, где находится здание, построенное для организации Убекочерназ, шансов получить правильный ответ практически нет. Хотя оно у всех на виду и по-прежнему остается одним из самых высоких в центре. Гораздо больше горожан знают, какие события происходили в нем 9 мая 44-го, когда водружение красного флага на ротонде здания стало символом освобождения Севастополя.

Сейчас в нем работают 3 службы: филиал Государственного океанографического института, гидрометцентр, управление надзорной деятельности МЧС. А непонятная аббревиатура Убекочерназ не что иное, как Управление безопасности кораблевождения Черного и Азовского морей. Оно было создано в 1920 году в Николаеве, а когда Крым полностью перешел под власть большевиков, переведено в Севастополь. Спустя 13 лет управление обзавелось собственным зданием.

«В 1934 году было построено здание. Но это по одной версии, по другой — в 1938-м для управления гидрометслужбы, и на фасаде здания есть надпись, — рассказывает директор Севастопольского филиала Государственного океанографического института имени Н. Н. Зубова Николай Дьяков. — Веникеев, который считал, что в 34-м для управления кораблевождения построили, писал, что эта надпись была сделана во время ремонта после войны».

Историки и экскурсоводы сейчас ссылаются в основном на исследования краеведа, писателя Евгения Веникеева. Так или иначе сотрудники Убекочерназа занимались прогнозированием метеоусловий для обеспечения судоходства. Океанографический — головной институт Росгидромета, и, наверное, можно утверждать, что на протяжении 90-та лет здание сохранило свое предназначение. Никакие наблюдения на башне сейчас не проводятся, а в 50-е размещалась обсерватория, и учреждение называлось еще интереснее — БГМО ЧАМ.

«Когда в 1955 году сюда перевели обсерваторию из Туапсе, ее назвали Бассейновой гидрометеорологической обсерваторией Черного и Азовского морей — БГМО ЧАМ, и вот сотрудники первое время здесь работали и жили, — говорит Николай Дьяков. — Я общался с этими старыми людьми, с нашими ветеранами, вот они рассказывали, как они жили. У них были комнаты, а рядом кабинеты».

Здание стоит на перепаде высот, поэтому понять его этажность непросто. Если смотреть с Советской — этажей три, с Ленина — 4, на самом деле их пять, с учетом цоколя. Здание Т-образное, построено в лаконичном стиле конструктивизма, который господствовал в архитектуре в 30-е годы. Скромные без украшений фасады, балкон, поддерживаемый столбами, и ничего лишнего, всё функционально. Фамилию архитектора, даже без имени, можно найти только у Веникеева — А. Павлова. Других сведений об авторе проекта нет.

В Советском Союзе традиционно для гидрометслужбы строились очень хорошие здания. Например, в Одессе здание ГОИН тоже многоэтажный корпус на 5 станции Большого фонтана. Может, это связано с тем, что Сталин тоже имел опыт работы в гидрометслужбе, — рассуждает Николай Дьяков. — Когда он был еще молодым человеком, работал наблюдателем в Тифлисе на метеостанции».

Уже после войны к южному фасаду здания с улицы Ленина пристроили лестницу. Но сейчас она закрыта, а ее верхняя площадка стала внутренним двориком института. В трех лабораториях работают 20 научных сотрудников. Они изучают влияние климата на прибрежные зоны Черного и Азовского морей, заливы, морские устья рек, соленые озера Крыма.

В другой лаборатории изучают содержание в морской воде тяжелых металлов: железа, марганца, меди, свинца и хрома. Когда выбирали место для строительства Крымского моста, именно ученые Севастопольского филиала океанографического института в течение двух лет проводили комплекс исследований — наблюдали за течениями, ледоходом, метеоусловиями.

«Это вариант северной узости, где проходит переправа, и второй — где сейчас стоит мост, проходящий через косу Тузла. От первого варианта отказались. Почему? Потому что был негативный опыт строительства первого моста. Он был построен в 1944 году, и буквально через полгода разрушен полями движущегося льда», — рассказывает директор Севастопольского филиала Государственного океанографического института.

Дух советской эпохи

Восстановленное после войны это здание с 50-го года не видело капитального ремонта и потому сохранило дух советского времени — в удобных для ладони сгибах перил, деревянных окнах и дверях, библиотечных шкафах и архивных стеллажах, где хранят журналы наблюдений с начала 20 века. Здесь немало документов, написанных не учеными, а штурманами дальнего плавания — еще с ерами и ятями. В этих интерьерах можно снимать художественные фильмы о послевоенном восстановлении Севастополя: за 80 лет здесь мало что изменилось. Сохранился выложенный из кирпича дымоход, но, конечно, самый большой интерес у горожан вызывает остеклённая башня в форме ротонды с выходом на крышу.

«Здесь на деревянной конструкции есть колоритные следы последнего ремонта 50 года, — показывает надпись Сергей Жиляев, заместитель директора Севастопольского филиала Государственного океанографического института. — Видимо, ножом старательно написана фамилия какого-то рабочего, я не знаю, прораба или мастера. Дата поставлена 06.06.50 года. Комков А.»

Сюда мечтают подняться многие севастопольцы, чтобы взглянуть на город с высоты птичьего полета. Если бы не события 9 мая 44-го, вписавшие самую славную страницу в историю здания, оно вряд ли бы вызывало такой интерес у горожан. При освобождении Севастополя группе разведчиков удалось водрузить на башне красный штурмовой флаг.

«Флаг, который был поднят на самом высоком здании центральной части города, это был символ освобождения Севастополя вместе с теми флагами, которые были подняты 9 мая на Корабельной стороне, в центре города на Графской пристани и, естественно, на разрушенном здании Панорамы, потому что наша Панорама это был наш севастопольский Рейхстаг», — говорит заведующая отделом «История Великой Отечественной войны» Музея обороны Севастополя Ирина Агишева.

«Этот штурмовой флаг, на удивление, сохранился, — добавляет Сергей Жиляев, заместитель директора филиала. — Этот маленький настоящий хранится в Музее армии в Москве. Они были маленькие. Это на картинках — с огромным знаменем вперед, на гору, в реальности все было не так».

Подвиг пяти разведчиков

После штурма Сапун-горы 7 мая взводу пешей разведки под командованием лейтенанта Михаила Головни была поставлена задача продвинуться вперед — с Корабельной стороны, где находился 953 стрелковый полк, на Южную, еще занятую немцами, и установить штурмовой флаг на одном из зданий в центре города.

В журнале боевых действий значится, что разведчики должны были пробраться через парк в центре города и выяснить расположение огневых точек противника, которые сдерживали наступление наших войск. Под парком историки подразумевают либо оконечность Исторического бульвара, либо нынешний сквер Воинов-интернационалистов — там, где нет подпорных стен.

Вот, что писал командир 953-го полка Григорьев-Сланевский, представляя всех пятерых к наградам: «Выполняя поставленную задачу, товарищ Головня уничтожил на пути более 50 вражеских солдат и два станковых пулемета вместе с прислугой. Зайдя с тыла к зенитно-пулеметным установкам, забросали гранатами и уничтожили, чем обеспечили продвижение наших подразделений».

«На своем пути эта пятерка, состоявшая из командира группы лейтенанта Михаила Головни, старших сержантов Николая Гунько и Ажу Кономатова, красноармейцев Ильи Поликахина и Павла Кириченко, уничтожила отряд противника, который пытался взорвать грузовик с боеприпасами на берегу Южной бухты. Это был бы взрыв очень большой мощности», — рассказывает Ирина Агишева.

Штурмовой флаг был под телогрейкой Николая Гунько. В наградных документах нет записей, что это именно он с боем, да еще и по разрушенным лестницам сумел подняться на крышу здания. Факт остался только в воспоминаниях самих разведчиков. Командир полка стремился подчеркнуть подвиг каждого и вписал во все пять характеристик: «первый водрузил флаг на здании гидрометеостанции». Тем не менее роль Гунько эта фраза не принижает.

«Это человек очень известный, знаменитый, на его счету больше ста добытых языков, его еще называли Кошка-2. В числе языков его даже был генерал-лейтенант танковой армии Вермахта», — рассказывает о своем тезке Николай Дьяков.

Кошка — по аналогии с легендарным матросом-разведчиком времен Крымской войны. В 1968 году для материала в газете «Красная звезда» Илья Поликахин так вспоминал своего боевого товарища, с которым ходил в разведку с 1943 года:

«Он никогда не думал о том, чтобы отличиться. И не замечая того, всё же отличался. А когда им гордились, он сердился. У него на уме было одно: как перехитрить врага, больше нанести ему урона, ошарашить его внезапно, взять на испуг».

Трое разведчиков запечатлены на полотне Диорамы «Штурм Сапун-горы». В центре с автоматом — лейтенант Михаил Головня. Слева бросает гранату Илья Поликахин. Он был ранен в голову, но тем не менее в числе первых прорвался на гребень высоты. А Николая Гунько можно узнать по ручному пулемету.

С Петром Кошкой Николай Гунько был примерно одного возраста. 14 мая — через 2 дня после завершения Крымской наступательной операции разведчику исполнилось 24 года. К этому возрасту у него был уже огромный боевой опыт: начало войны он встретил солдатом-срочником на белорусской границе. Участвовал в битве за Кавказ, штурме «голубой линии» на Таманском полуострове. После освобождения Севастополя сражался в Прибалтике под Либавой. А когда война закончилась, вернулся на родину — в Ставропольский край и стал дорожным мастером.

Красный флаг над штабом немецкой жандармерии

Но вернемся к событиям 9-го мая 44-го. Во время оккупации Севастополя в этом здании располагался штаб немецкой жандармерии. Наблюдая активное наступление советских войск, фашисты его заминировали. Как говорят историки, если бы взрыв произошел, снесло бы половину сооружений центрального холма. Разведчики не дали возможности немцам привести взрывчатку в действие. А благодаря чему здание выстояло во время обороны и дожило до освобождения города, остается только гадать.

«Почему не было разрушено? Есть такая версия, что раз здание находится на горе, его было хорошо видно, оно было самым высоким длительное время, да и сейчас оно одно из самых высоких зданий центральной горки. И это здание было как ориентир для артиллеристов, вначале немецких, потом советских, и это здание потому сохранилось и разрушено не было», — строит предположения Николай Дьяков.

«Они пробрались туда в тот момент, когда вовсю шла эвакуация, из комендатуры выгружали документы, и, по рассказам сына Николая Гунько Алексея, тут была паника, — добавляет Сергей Жиляев. — Когда немцы и румыны видели разведчиков, они закрывали двери и из кабинетов не высовывались. И они пробрались наверх и подняли флаг. Была проблема, на чем его поднять. Во дворе этого здания они встретили деда, который дал им черенок от лопаты, и куском провода — это детально рассказывал сам Гунько — телефонного его примотали, этот флажок».

Повезло и зданию, и нашим разведчикам — все пятеро остались живы. Головню, Гунько и Поликахина командир полка представил к званию Героя Советского Союза, Кириченко и Кономатова — к ордену «Красного знамени». Ходатайство поддержали на всех инстанциях, но по решению военного совета 51 армии от 17 мая 44-го Золотую звезду героя дали только одному. Остальные получили ордена.

«Вот видите, не командир группы звание Героя Советского Союза получил, хотя три человека были представлены к званию Героя, а Илья Поликахин, красноармеец. Может быть, это показатель того, что именно рядовые выиграли эту войну», — предполагает Ирина Агишева.

Героем Советского Союза сержант Николай Гунько стал уже по окончании войны, после пяти повторных представлений к высшей награде страны. А в 1965-м ему присвоили еще и звание Почётного гражданина Севастополя. В память об освобождении Севастополя и подвиге советских разведчиков каждый год 9 мая в торжественной обстановке — в присутствии представителей Черноморского флота, правительства города, курсантов военных училищ и учеников школ — над зданием гидрометеослужбы снова взвивается знамя Победы.

Вот таким же апрельским утром, только 1877 года с Большой Морской на горку на учебу мог подниматься юный Боря Луцкий, сын состоятельного купца из Бердянска. Спустя четверть века сюда же на занятия летел по Чесменской Костя Арцеулов, внук Ивана Айвазовского. А навстречу ему вполне мог идти старшеклассник Миша Врангель, сын члена Городской думы Севастополя, который водил знакомство с Чеховым, Горьким и Короленко.

Михаил Врангель стал известнее своего отца - 17 лет он был главным архитектором Севастополя и автором первого генерального плана города. Константин Арцеулов вошел в историю авиации - первым в России сумел вывести самолёт из штопора. А Борис Луцкий стал пионером автомобильного дела - работал над конструкцией газовых, бензиновых и керосиновых двигателей внутреннего сгорания и был главным инженером немецкой фирмы Daimler. Большую часть жизни Луцкий провел в Германии.

«Понимая, что в начале 20 века Россия должна заботиться о своей обороноспособности, он предлагал царю несколько проектов своих военных автомобилей, но не был услышан, поэтому и фамилия его не так известна», - объясняет Эмилия Горских, заместитель директора, учитель истории школы №3.

Всех троих объединяет одно обстоятельство - начальное образование они получили в Севастополе - в Константиновском реальном училище. Это же учебное заведение окончили скульптор Сергей Жилинский и художник Михаил Казас, здесь учились шесть из восьми сыновей севастопольского фотографа Михаила Мазура. Именно он фотографировал "реалистов" для ученических удостоверений и выпускных альбомов. И эти холеные отроки из обеспеченных семей сейчас смотрят со стендов в кабинете истории на нынешних учеников третьей школы. Благодаря качеству своих снимков Михаил Мазур стал придворным фотографом.

«Заслужить это звание было непросто, - рассказывает правнучка и биограф М.П. Мазура Людмила, - нужно было поставлять услуги или товары к императорскому или великокняжескому двору в течение 8-10 лет. Нужно было, чтобы все услуги и товары были высочайшего качества. Практически это был знак, как в советское время знак качества».

Здание в форме трилистника

Само здание учебного заведения даже спустя полтора века тоже просится в объектив. В форме трилистника его спроектировал профессор архитектуры Максимилиан Арнольд. Он работал в Петербурге, Нижнем Новгороде и городах Сибири. Это Арнольд завершал строительство Владимирского собора в Херсонесе, и по его проекту на Приморском бульваре был построен яхт-клуб в мавританском стиле. Севастопольский опыт по проектированию учебных заведений помог ему позднее в Красноярске, где до сих пор стоят два здания Арнольда, построенных для мужской и женской гимназии. Правда, с Константиновским реальным училищем их роднит только количество этажей.

«Главный принцип, по которому строилось это здание, вы не поверите, была дешевизна, - говорит Эмилия Горских. - То есть город располагал суммой всего в 50 тысяч рублей. Поэтому наши земские учреждения собрали еще 15 тысяч, и этой суммы в принципе хватило».

Вот, как сам архитектор оценивал сметную стоимость строительства: Цитата из журнала "Зодчий" от 1877 года: "Все постройки вместе с заборами будут стоить, по контракту с подрядчиком, около 75 тысяч рублей, из которых здание собственно училища 62600, дом для директора 10 тысяч, службы и заборы около трех. При данных размерах постройки на 400 человек учащихся с 14-ью классными комнатами высотою в 6 аршинов с подвалами, вентиляцией и хотя с самой скромной, но приличной отделкой - трудно было построить что-либо дешевле".

В качестве основного материала Арнольд выбрал хомутовский камень, так тогда называли крымбальский известняк. Понятно, что белить его у архитектора и в мыслях не было. До этого додумались уже в 2000-е годы. В планах при грядущей реконструкции здания - вернуть входной группе первоначальный цвет. Строительство училища на месте бывшей Будищевской батареи завершилось летом 1877 года. Об архитектурном стиле в городе спорят до сих пор.

«Мы не говорим, что это неороманский или готический стиль - это эклектика, - считает Эмилия Горских. - Но тем не менее это одно из самых красивых зданий города, и удивительно, что оно сохранилось с тех времен».

Демонстрация «сокольской гимнастики» Николаю II

В фондах музея обороны Севастополя хранятся подлинные вещи первых выпускников - аттестаты и дневники.

«Это уникальная тетрадь, разработанная специально под нужды КРУ, - показывает исторический документ Екатерина Малиновская, заведующая отделом "История Крымской войны" музея обороны Севастополя. - Ее не только предваряют правила обязательные для исполнения всеми учениками, также сюда в конце были добавлены открепительные талоны - только обладая таким талоном, ученик имел право в свободное время перемещаться в пределах города».

А в городском архиве сохранились протоколы заседаний педагогических советов, где в числе последних вопросов повестки обычно разбирали хулиганские выходки "реалистов". Эти документы изучала экскурсовод Елена Дмитриевская. Телесных наказаний в училище не было никогда, но посадить в карцер на хлеб и воду могли.

«На уроке истории сидел, занимался своими делами, как и сейчас, наверное, бывает, - рассказывает Елена. - Когда ему учитель сделал замечание, он сказал, что, мол, дела его интереснее, чем всё, что рассказывается на этом уроке. И его посадили на хлеб и воду в ближайший праздник на 6 часов».

Профиль училища был техническим, молодых людей готовили к поступлению в технические и военные вузы, тем не менее много внимания уделяли спорту. В подвальном помещении Арнольд запроектировал гимнастический зал, сейчас разделенный перегородками и переоборудованный под убежище. В одном из архивов Санкт-Петербурга Людмила Мазур нашла альбом Одесского учебного округа, в него тогда входил и Севастополь, подготовленный к высочайшему смотру потешных войск в 1911 году.

«Благодаря этому узнала очень много и о потешном движении, которое возродил Николай II после Петра I, и о том, что во всех учебных заведениях практиковалась так называемая "сокольская гимнастика", - рассказывает Людмила Мазур, - дети занимались фехтованием, военным делом и умели стрелять из ружья и делать гимнастические упражнения на брусьях и кольцах, и все эти фотографии есть в этом альбоме».

Смотр, в котором участвовали и севастопольские "реалисты", император проводил в Петербурге лично. Ему довелось единожды побывать в нашем училище, только в статусе цесаревича.

«Так во время своего визита, связанного со спуском на воду броненосца "Чесма" в Севастополе в мае 1886 года КРУ посетил император Александр III с семьей, цесаревичем Николаем Александровичем, будущим Николаем II, - говорит Екатерина Малиновская. - Особенно тронули Александра III ученические художественные работы. Он посетил класс черчения, и ему подарили целый ряд художественных работ, сделанных учениками».

Церковь при училище

Вообще Константиновским реальное училище стало в честь великого князя Константина Николаевича, дяди Александра III, управляющего морским ведомством. Он посещал учебное заведение в 1883-ем - инспектировал строительство церкви в честь Александра Невского, получившей статус домового храма. Ее проектировал уже другой архитектор - Арнольд к этому времени уехал в Сибирь. У церкви была колокольня со шпилем - это он виден на всех дореволюционных фотографиях училища.

«В 1882 году севастопольский землевладелец Загорянский обратился к директору училища и передал ему сумму в 2,5 тысячи рублей на устройство в реальном училище церкви. Этот стартовый капитал в последствии был преумножен жителями города. Там поучаствовала и городская дума, и севастопольское купечество. Значительный вклад внесли именно купцы», - уточняет заведующая отделом "История Крымской войны" музея обороны Севастополя Екатерина Малиновская.

«Александр Невский был покровителем всех российских императоров с именем Александр, - добавляет директор школы №3 им. Александра Невского Анжелла Евгущенко.- Это было после Крымской войны на волне патриотизма, и в Крыму много церквей освящено именем Александра Невского, в том числе и наша школьная домовая церковь».

В штате училища был свой священник, который преподавал православным ученикам закон божий и проводил службы. Церковь работала до 1920 года, пока в Крыму не была окончательно установлена советская власть. Потом здесь размещался школьный музей, позже храм переделали под актовый зал, обустроив в глубине сцену. И школьники, сами того не ведая, пели и танцевали в алтаре. Несколько лет назад зал пришлось закрыть из-за угрозы обрушения крыши. Там наверху - дранка, уложенная еще в конце 40-ых.

Вот уже 10 лет школа носит имя Александра Невского и считает его своим небесным покровителем. На том месте, где в 50-е стоял бюст Сталина, теперь - святой благоверный князь. Под бывшим храмом был обнаружен источник воды, а в его стенах по весне находят приют пчелы.

«Каждую весну они роятся. Вылетает пчелиная семья, и весь двор как серая завеса. Потом - раз - кучкуются вокруг матки и повисает огромная семья либо на туе, либо на акации, - рассказывает Анжелла Евгущенко. - Мы вызываем пасечника, он забирает пчелок и привозит нам банку меда».

До революции в училище были хор и собственный ученический оркестр, которым руководил бывший военный. А всё началось с комплекта духовых инструментов, которые КРУ подарил один из городских негоциантов. Музыканты-"реалисты" выступали в том числе и на городских мероприятиях. Много в архивах документов 1912 года, связанных с празднованием в училище столетия Отечественной войны и победы над Наполеоном.

«Целый год - театральные постановки, лекции, экскурсии, но также и выписки, какие сочинения писать по литературе. Например, была такая тема сочинения "Роль Аустерлица в душевных поисках Андрея Болконского", - говорит экскурсовод Елена Дмитриевская.

Школа в советское время

В 1920-ом году часть преподавателей и учеников с семьями эмигрировали в Бизерту, но в большинстве своем молодежь приветствовала революцию. При советской власти училище преобразовали в школу №5, и чуть позже у нее - единственной в Крыму - появился электротехнический уклон. План ГОЭЛРО в стране уже был принят.

«Кроме электротехнического уклона - интересный момент - в школе были классы ручного труда, были мастерские по обучению сапожному и переплетному делу», - рассказывает Юлия Стогний, старший научный сотрудник отдела "История Севастополя" музея обороны Севастополя.

Двухэтажный дом за забором когда-то считался учительским, в нем жили семьи директора и педагогов. А рядом был сад. Татьяна Даниленко, выпускница 1969 года, до сих пор помнит, какое впечатление на нее, первоклассницу, произвело это здание.

«Ну, во-первых, это замок, суровый достаточно вид такой, серьезный. Было очень тревожно в какой-то момент: мы, маленькие дети, в первый раз пришли в школу как школьники. Это было необыкновенное ощущение. До сих пор мурашки начинают бегать по коже, потому что впечатление произвела школа огромное», - вспоминает Татьяна Даниленко, сейчас она работает в школе №3 учителем труда и ИЗО.

Через школьный двор Татьяна Викторовна ходит в пристрой, где размещаются кабинеты труда, и иногда вспоминает, как, будучи школьниками, они фотографировались здесь весной всем классом, работали на клумбах и грядках.

«При спуске над спортплощадку слева под домиками были парники, да мы работали, мы поливали цветочки, летом вообще практика всегда была, - говорит Татьяна Викторовна. - С обеих сторон от школы оба крыла с улицы, там были зеленые насаждения. Деревья там росли, цветы, кусты, то есть всё это было засажено».

Здание выстояло во время войны

Два пристроя, удлинившие трилистник, возвели в 60-е уже при Татьяне Викторовне. Школе не хватало помещений, не было нормального спортзала, а количество учеников всё время росло. После Великой Отечественной, не подумав о расширении, здание восстановили практически в том же виде, каким его запроектировал Максимилиан Арнольд.

«Само же здание на Советской с ноября 1941 года по июнь 1942-го - эти сводки хранятся в фондах нашего музея - получило повреждения в результате прямых попаданий зажигательных бомб», - говорит Юлия Стогний.

Тем не менее стены сохранились. Редкая история для любого города, что на протяжении полутора веков здание не изменило своего предназначения, за исключением военного времени. Летом 41-го, когда уже шла оборона Одессы, здесь поселили беженцев. Но к первому сентября школу отмыли, продезинфицировали, и ученики снова сели за парты.

«Для защиты детей от налета вражеской авиации были вырыты глубокие щели, они были облицованы деревянными досками, так вот эти доски были взяты с предметного плана Панорамы - предметный план в целях пожарной безопасности был летом 1941 года разобран», - добавляет Юлия Стогний.

Школа работала до 5 ноября 1941-го, до первого штурма Севастополя, но и потом учеников не отпустили на бессрочные каникулы - они ушли учиться в подвалы. В 1964-ом из технической школа стала гуманитарной и первой в городе получила специализацию - здесь начали углублённо изучать иностранный язык.

И в этом же году - первое в истории СССР олимпийское золото по плаванию завоевала выпускница школы Галина Прозуменщикова. С ее младшей сестрой Ириной в одном классе училась Татьяна Даниленко. Сюда, в школу искать талантливых ребят пришла первый тренер спортсменки Елена Алексеенко, и этот день предопределил судьбу Галины. Если до 10 лет девочка вообще не умела плавать и однажды чуть даже не утонула, то уже в 16 стала олимпийской чемпионкой.

За полтора века существования учебного заведения каждая эпоха оставила в его истории свой след. Перечисляя родные для них имена спортсменов, изобретателей, художников, героев Советского Союза, учителя не сомневаются: все трудности и испытания преодолевали не зря - чтобы сейчас гордиться такими выпускниками.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева, Иван Фролов, Инна Ермак

Эти дома не имеют ничего общего с памятниками архитектуры, но это точно памятник эпохе. Хрущевками застроена большая часть Севастополя. Они, а не сталинки помогли решить жилищный вопрос в 60-е-70-е, когда завершилось послевоенное восстановление города и был взят курс на его развитие. У севастопольских хрущевок свои особенности.

Олег Ветров показывает, как он перестроил свою квартиру в хрущевской пятиэтажке на улице Героев Севастополя. Одну стену пришлось сломать, две — возвести.

«Здесь при входе в коридор была ниша, выложенная из камня, которая являлась как бы частью комнаты, которая за стеной, — объясняет Олег. — Здесь была комната с проходом в соседнюю комнату, в простонародье это называется вагон. Соответственно, чтобы из детской попасть в санузел, нужно было проходить через нашу комнату. Чтобы от этого уйти, мы решили поставить стенку».

Проход на кухню из прихожей тоже перегородили стеной — понадобилось пространство для шкафов, теперь на кухню можно пройти только из большой комнаты.

«В бывший проход встал холодильник, потому что, если бы была здесь дверь, куда холодильник ставить, мы просто не придумали», — продолжает «экскурсию» Олег.

«Игра в пятнашки» — обычная история для жителей хрущевок. На такой объем вещей эти квартиры просто не рассчитаны. У советского человека в 50-е годы в гардеробе было два костюма: рабочий и на выход. Центральное статистическое управление СССР со всей серьёзностью высчитывало — сколько брюк, трусов, носков и платьев необходимо для жизни. Выходило, что одному взрослому члену семьи достаточно 50-ти см на вешалке в платяном шкафу.

У Олега есть встроенный шкаф в коридоре, кладовая, но в семье растут две дочери, и одежды становится всё больше. Для хранения сезонных вещей были созданы антресоли — изобретение французских архитекторов 18 века, получившее вторую жизнь в Советском Союзе.

«Пришли мастера по натяжным потолкам и сказали: мы вам вообще не натянем потолок в коридоре, не знаем, как, потому что у вас же антресоли, — рассказывает еще одна жительница Севастополя Влада Лунёва. — А мы, например, их не считаем пережитком прошлого, мы их очень ценим».

Квартира Влады Луневой тоже претерпела изменения. Сейчас уже никто не хранит в кладовках запасы круп, сахара, соли, соленья и варенья. Чаще всего перегородку сносят и в них размещают шкафы-гардеробные. Сейчас уже сложно найти хрущевку, жильцы которой не внесли бы в планировку собственные конструктивные изменения. Слово «хрущевка» приобрело уничижительный окрас, но, если сравнивать с бараками и щитовыми домиками 40-х, их можно считать комфортным жильем.

«Если сравнивать с красивыми фасадами сталинок, конечно, это шаг назад, а если с бараками — шаг вперед. Куда лучше, чем, помните, у Высоцкого: „система коридорная, на 38 комнаток всего одна уборная“, — рассуждает член правления Союза архитекторов Севастополя Наталия Безнос.

Севастопольские особенности хрущевок

31 июля 1957 года советское правительство во главе с Никитой Хрущевым приняло решение о массовом строительстве типовых жилых домов. Это была бытовая революция. Главная идея — удешевить и убыстрить возведение коробки. Готовые блоки можно изготавливать на домостроительных комбинатах. А на стройплощадке на сухую — без цементного раствора, только с помощью сварки крепить их один к другому. Таким способом пятиэтажку в 4 подъезда легко возвести за 12 дней. Автором первых панельных домов стал руководитель Архитектурно-планировочного управления Москвы Виталий Лагутенко. В наше время уже больше известен его внук Илья — лидер группы «Мумий Тролль».

«Прямоугольник или квадрат с окном, заранее сделанный, его должны были поднять краном, во-первых, а во-вторых, нужно было создать машины-панелевозы. Значит, он не может быть больше определенной вместимости в панелевоз, и его нужно очень легко монтировать краном», — объясняет профессор СевГУ, историк архитектуры Елена Овсянникова.

В Севастополе своя особенность. Панельных хрущевок у нас нет — домостроительные комбинаты панели не выпускали. На протяжении 20 лет: с конца 50-х до конца 70-х — типовые дома возводили из натурального камня.

«Наши хрущевки — это вообще хорошее жилье, — считает председатель регионального отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры Степан Самошин, — они построены из больших добротных блоков инкерманского камня. До сих пор на фасадах видны следы от этих пил, как их в карьере добывали. В наших хрущевках в общем-то тепло и нет таких проблем со слышимостью, как в анекдоте, когда: ты меня слышишь? Я тебя вижу!»

Значительная часть жилого фонда Севастополя приходится на долю хрущевок. Именно они, а не коммунальные квартиры в помпезных сталинках решили жилищный вопрос в городе, практически полностью разрушенном во время войны. Те, кто приехали восстанавливать Севастополь, поначалу вообще жили в палатках и наспех собранных щитовых домиках. Первые в городе многоэтажки по типовому проекту были возведены в 59-м на улице Горпищенко. Еще одна севастопольская особенность — потолки в наших хрущевках выше, чем в Москве.

«Там, где панельные дома, панели выпускались определенного размера. По СНИПу 1958 года высота была ограничена 2,5. Меньше было нельзя делать, а до этого даже 2.40 было, — рассказывает архитектор Наталия Безнос. — У нас сейсмическая зона, 40 см идет пояс антисейсмический, поэтому у нас получилась высота 2.80. Высота этажа с перекрытиями.

Почему классическая хрущевка это 5-этажка? В свое время архитекторы обратились к медикам и те выяснили, что подняться с небольшим грузом, не останавливаясь, не переводя дыхание, человеку удобно до 5 этажа. На шестой уже нужен лифт. Та же история с девятиэтажками. Если дом выше, нужен еще и грузовой лифт, а это дополнительные расходы. Плюс придется отказаться от газа, что увеличит нагрузку на электросети.

Как хрущевками убивали архитектуру

Против обезличивания домов и целых кварталов, как в московских Черемушках выступил Валентин Артюхов, бессменный заместитель пяти главных архитекторов Севастополя. На протяжении 14-ти лет с 1948 года он возглавлял городской Союз архитекторов.

«Он написал статью, она называлась „Типовой проект — не икона“. Почему? Потому что стали навязывать для всей страны то, что мы называем Черемушки. Это тиражирование в любом климате, при любом рельефе местности, это было невозможно. Был определенный перегиб, потому что чиновники хотели выслужиться, им казалось, что это тренд. Эту статью, конечно, не опубликовали», — рассказывает Елена Овсянникова, изучавшая творческое наследие Артюхова.

К архитекторам вообще перестали обращаться, рассказывает Елена Овсянникова, инженеры сами делали привязку к местности, тем более, что типовых проектов было много, просто выбирали наиболее подходящий.

«Знаменитые елочки на Гоголя, которые строил Никита Сдобняков, это ранние хрущевки, — поясняет Степан Самошин. -. А вот здесь чуть более поздние и классические — это можно видеть по тому, как уложены блоки инкерманского камня, потому что первоначально их клали горизонтально, было много размеров, и была идея ставить их вертикально. Это оказалось практичнее».

И, конечно, ускорило строительство. Впрочем, работы над ошибками тоже было много. Это же треугольник Хопкинса, что не бывает быстро, качественно и дешево.

«Делали модную плоскую кровлю. Очень сложно было делать такую кровлю в условиях большой снеговой нагрузки в той же Москве, я уж не говорю про Урал, — вспоминает Елена Овсянникова. — Сделали технический этаж, когда сделали низкий, что там только ползком можно пройти персоналу. Там начал скапливаться конденсат, там было много дефектов с протечкой, и очень много проблем вызвали швы между панелями».

Владимиру Шестернёву, заслуженному строителю города, прошедшему в тресте «Севастопольстрой» путь от мастера до начальника управления, дома за 12 дней возводить не приходилось. Вспоминает, на каждый уходило до полугода — работать старались на совесть. Но переживает, что эти безликие однотипные дома убили архитектуру.

«Советский человек должен жить красиво. Жизнь, работа у него красивые, должны быть по душе, и жить он должен в красивом доме. Отрицательную роль в исчезновении архитектуры сыграл Никита Хрущев. Почему? Потому что строить такой домишко и такой дом, который хоть как-то радует душу, это две большие разницы», — рассуждает Владимир Шестернёв.

Отсутствие декоративных архитектурных элементов компенсировали дворы с цветниками. А украшением фасадов стали плющ и виноград. Одни из самых зеленых дворов в городе — в хрущевских кварталах.

«Двор — это пространство социализации людей, чего сейчас тоже нет, — говорит член правления Союза архитекторов Севастополя Наталия Безнос. — А тогда это было. Люди, получавшие квартиры, сами сажали деревья. Знаю, по своим соседям, это вишня Ольги Васильевны, а абрикос — Тамары Прокофьевны».

Самое главное — это была соразмерная человеку среда, где дома не давили. Обязательно с зонами для спокойного отдыха, детскими и спортивными площадками. Многие дворы были еще шире, чем мы видим сейчас, но уже во времена Брежнева их начали уплотнять.

«Людям нужно пространство для жизни. Сейчас нередко строят высоченные человейники, 4 огромных дома окружают крохотный дворик, в котором стоят печальные качели, и все вокруг заставлено машинами», — констатирует Степан Самошин.

Экономия и эргономика

Послевоенное восстановление города кварталами продолжилось в 60-е и 70-е. Типовыми домами застраивались огромные территории в районе Малахова кургана, проспекте генерала Острякова и на берегу Стрелецкой бухты.

Особой геометрии проектировщики не придерживались, им важнее было развернуть дома по розе ветров, чтобы защитить дворы от самого холодного на юге северо-восточного ветра и рассчитать инсоляцию. Солнце должно было заглядывать в квартиру хотя бы на два часа в сутки.

«Очень был распространен туберкулез, поэтому, во-первых, дома располагались так, чтобы в одну комнату определенное количество часов обязательно попадало солнце, и санузлы — естественное освещение. считалось, что это убивает микробы. Это санитарные нормы, скорее всего, были», — так Наталия Безнос объясняет наличие окон между туалетом и ванной, ванной и кухней.

Сейчас трудно понять, почему в хрущевках такие узкие коридоры, куда в лучшем случае можно втиснуть вешалку для верхней одежды, но никак не шкаф. Советские проектировщики рассчитали всё. Так взрослому мужчине, чтобы надеть куртку, достаточно ширины прихожей в метр 10. Зато за счет коридора можно увеличить комнаты. Во всем эргономика и экономия! Себестоимость квартиры снизилась на 30-40%, по сравнению со сталинками. Именно в 60-е стала популярной мебель-трансформер: раскладные диваны, кресла-кровати, столы-книжки, которые не потеряли актуальности и сейчас.

На кухне была рассчитана траектория движений хозяйки при приготовлении еды. Рациональное размещение продуктов и посуды, чтобы делать как можно меньше телодвижений, чтобы всё было под рукой. И не надо ходить по большой кухне, тратить силы и время. Шаг вправо, шаг влево — этого достаточно, поэтому площадь вполне можно сократить до 5 квадратов.

Кто тогда думал, что появятся двух-и трехкамерные холодильники и крупногабаритная бытовая техника, которой потребуется место на рабочем столе.

«О бытовой технике мечтать не приходится. Когда мне кто-то говорит, а не хочешь ли что-то? Я говорю: не хочу, не надо! Потому что, кроме того, что это нужно где-то хранить, но этот вопрос с хранением решить можно, заменив кухонный гарнитур, как сейчас это делают от пола до потолка, и там можно что-то хранить, но вопрос же в том, что это не всегда удобно», — говорит Влада Лунева.

«Зато, сидя у стола, можно дотянуться практически до любого угла, — добавляет Олег Ветров. — Если вот прям вчетвером хотим сесть ужинать, то просто выносим в комнату и садимся так. В идеале хорошо сидят тут 3 человека».

Еще одна инновация советских архитекторов из 30-х годов получила вторую жизнь именно в хрущевках — это ниша под окном, выложенная с наружной стороны с отверстием в полкамня, где зимой можно хранить продукты. Холодильники в те времена были небольшие, да и не каждая семья могла позволить себе такую дорогостоящую покупку. Эти ниши до сих пор называют «хрущевскими холодильниками». А про крошечные санузлы, где коленки сидящего на унитазе упираются в дверь, вообще ходила легенда. Якобы Виталий Лагутенко обратился к Хрущеву с предложением в следующих типовых сериях немного увеличить площадь туалетов, на что Хрущев ответил: если я влез, то и они влезут. И здесь жильцов снова ждала снова «игра в пятнашки» — если в ванной нужна раковина, значит, для стиральной машины искали место на кухне.

«У нас до сих пор считается, что раздельный санузел — это хорошо. Ничего подобного. Раздельный санузел — это опять же, когда в коммунальных квартирах жили разные жильцы, тогда, конечно, один санузел, одна ванная, если все это совместить, туда в этот санузел не пробьешься. Вот именно тогда возникли раздельные санузлы», — объясняет архитектор Наталия Безнос.

Хрущевки под ковш экскаватора

Разрабатывая технологию индустриального строительства, инженер Лагутенко предполагал, что его дома простоят не больше сорока лет. На смену им, когда мы построим социализм, придут другие — с просторными квартирами и красивыми фасадами. А он спроектировал лишь временное жилье. И если в других регионах начался снос хрущевок, то Севастополь в ближайшие десятилетия к этому вряд ли придет. Жительница Москвы Елена Овсянникова говорит, в столице реновация началась с тех районов, где очень нужна земля под строительство чего-то другого.

«Читала работы инженеров того же Московского инженерно-строительного института, который МГСУ сейчас называется, — рассказывает историк архитектуры Елена Овсянникова. — Они были против того, чтобы называть эти дома не имеющими запаса прочности. У них очень большой запас прочности. Панели ведь сваривали в очень жесткую конструкцию, если грамотно исполняли».

«Наши дома сносить нет смысла, потому что они долго еще могут стоять, за ними если ухаживать хорошо, — считает Наталия Безнос. — У нас что может быть опасное — балконные перекрытия. Во многих местах уже открылась арматура, это уже опасно, за этим нужно следить, ремонтировать».

Сейчас хрущевки сравнивают уже не с бараками, как было в 50-е, а с современными квартирами-студиями, площадь которых чаще всего не превышает 30-ти квадратов. И сравнение это не в пользу последних, о чем говорят и высокие цены на вторичное жилье, и скорость, с которой продаются квартиры в старых кварталах. Так что даже спустя 60-70 лет хрущевки по-прежнему помогают севастопольцам и жителям других регионов страны решать жилищный вопрос.

Лесостепи почти в 100 гектаров от Круглой бухты до Стрелецкой, где росли в основном можжевельник и фисташка, в середине 70-х предстояло стать самым большим благоустроенным парком Севастополя. Здесь строился огромный микрорайон. Улица Летчиков уже стала проспектом Октябрьской Революции, и было необходимо безопасное пространство для отдыха и прогулок. Торжественная закладка парка состоялась 9 мая 75-го — в год 30-летия Победы. Запроектировать аллеи поручили архитектору-фронтовику Израилю Фиалко. Вечнозеленые деревья у входа в парк ближе к морю сменяли листопадные, на клумбах росли розмарин и лаванда.

Наталья Мильчакова, заведующая лабораторией фиторесурсов Института биологии южных морей, заслуженный эколог России: «Была идея — сделать тематические площадки для городов-героев, для 11 городов, и каждый город присылал свое дерево, олицетворяющее этот город. Ну, вот я запомнила, что мы высаживали березы, хотя в нашем климате они росли очень плохо. Из Киева прислали каштаны из питомника, из Одессы была белая акация, совершенно роскошная, и платаны.»

Институт биологии южных морей сажал березы как символ Тулы, которая только в 76-м получила звание города-героя. Без преувеличения можно сказать, что создавать парк Победы помогал весь город: от школьников до работников предприятий. Где сейчас эти аллеи, сказать трудно. Вместо них о городах-героях, которых уже 13, напоминают фонтаны. Если бы Израиль Фиалко пришел сюда на прогулку 50 лет спустя, то, наверное, решил бы, что ошибся парком.

Наталья Мильчакова, заведующая лабораторией фиторесурсов Института биологии южных морей, заслуженный эколог России: «С развалом Союза парк был заброшен, а когда началось восстановление хозяйства, получилось, что парк начали откусывать по чуть-чуть. Сначала, конечно, аквапарк „Зурбаган“, потом Банковская академия, и, как шагреневая кожа, парк начал сжиматься.»

АЛЛЕЯ

Всего лишь 20 лет назад — 8 мая 2005-го — аллею городов-героев открыли в центре Севастополя — у Вечного огня. Визуально это цепь заградительных сооружений — бетонных противотанковых надолбов — символа обороны. А над ними стилизованные гербы различных родов войск.

К началу 2000-х Севастополь оставался единственным городом-героем, где не было такой аллеи с Золотыми звездами. Инициатором ее создания стал Герой Советского Союза, генерал-майор авиации Виктор Колядин. Объявили конкурс, который выиграл проект севастопольского архитектора Владимира Лапоногова, а документацию подготовил институт «Военморпроект».

РОССИЯ

В год 30-летия Победы — весной 75-го — в Севастополе заработал первый в городе широкоформатный кинотеатр с огромным залом на 1200 мест. Только спустя 10 лет фасад здания украсил барельеф скульптора Вячеслава Яковлева «История флота». Что роднит «Россию» с парком Победы? Имя архитектора. Подготовкой проекта руководил Израиль Фиалко. В зале в тысячу квадратных метров ни одной колонны, поддерживающей перекрытия, и самый большой экран — 10 на 22 метра.

Дмитрий Гарнега, руководитель автономного государственного учреждения культуры «Севастополь кино»: «Проблема в том, что экран везут фурой и наматывают его на рулон. Самая длинная фура — 10 метров, поэтому такой же точно экран стоит в Большом Кремлевском дворце. Широкоформатный кинотеатр предполагал 70 мм пленку, всё остальное — 35 мм. Соответственно, оборудование было громоздкое, энергоемкое, специальная система охлаждения, и всё это занимало весь третий этаж, занимала аппаратная.»

После капитального ремонта 2020 года наверху в бывшей аппаратной открыли еще один зал на 32 места. А часть фойе отдали под малый на 14 кресел. Долгое время «Россия» была первым экраном — все премьеры сначала выходили здесь и только потом в остальных кинотеатрах, и билеты сюда стоили дороже. Кинофестивали тоже принимала именно «Россия», и на большом экране режиссеры со всей страны показывали фильмы, посвященные в том числе и Крымской войне.

ПАМЯТНИК

120 лет в этом году исполнится памятнику затопленным кораблям. В сентябре 1905 года на его открытие ждали императора, но шла русско-японская война, и из-за разгрома нашего флота под Цусимой страна погрузилась в траур. В Севастополь приехал великий князь Александр Михайлович, но никаких торжеств не было, так что историки считают монумент неоткрытым до сих пор. Он мог стоять на берегу в обрамлении павильона, как предлагал архитектор Александр Вейзен, и напоминать ростральные колонны в Петербурге. Первоначальные проекты хранятся в музее Черноморского флота.

Владимир Клюев, заведующий музеем Черноморского флота: «Представлял собой маяк, на котором на стволе были изображены корабли, корма и бак, ют, якоря. Предполагалось, что на них будут нанесены названия этих кораблей, которые были, собственного говоря, затоплены».

Но конкурсная комиссия утвердила второй проект, над которым работала группа Амандуса Адамсона. Кстати, в ноябре исполнится 170 лет со дня рождения этого эстонского скульптора. Здесь колонна уже в море, она не мешает гуляющим по набережной, и наверху не фонарь, а встречающий корабли двуглавый орел с венком из дубовых и лавровых листьев. Символ Российской империи, которая приветствует своих защитников.

МУЗЕЙ ЧФ

Зданию, в котором располагается музей Черноморского флота, в октябре исполнится 130 лет. Первую экспозицию музея севастопольской обороны, так он тогда назывался, собирали ветераны Крымской войны, и 26 лет она находилась в доме военного инженера Эдуарда Тотлебена.

Владимир Клюев, заведующий музеем Черноморского флота: «Экспозиция росла и уже не вмещала экспонаты, поэтому обратились к Александру Второму, чтобы он оказал содействие в строительстве музея. Единственная проблема — это был холм, который спускался к Минной стенке от Екатерининской улицы, потому музей сделали несколькоуровневым. Он трехуровневый, но двухэтажный».

И филиалом именно этого музея стала Панорама обороны Севастополя, построенная для батального полотна и открытая в мае 1905 года. Франц Рубо, одессит французского происхождения, изобразил Малахов курган 6-го июня 1855 года, когда 75-тысячная русская армия отразила генеральный штурм, предпринятый англо-французской группировкой, превосходящей ее почти в 2 с половиной раза.

ПРИМОРСКИЙ БУЛЬВАР

Память о тех событиях хранит и Приморский бульвар, который был разбит на месте взорванной французами Николаевской батареи. Она огибала одноименный мыс и была самой большой в Севастополе и самой лучшей из береговых батарей России того времени. На ее руинах и появился сквер, который торжественно открыли 30-го августа 1885 года. А в 1905-м прошла его первая реконструкция: памятной доской обозначили место, откуда по мосту на Северную сторону уходили защитники гарнизона, а на месте деревянного мостика построили каменный — с грифонами, символом древнего Херсонеса.
Конечно, это не все знаковые для севастопольцев места, которые в наступившем году отметят круглые даты с нулем на конце. Таких объектов в городе больше десятка.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Вести Севастополь.

От Графской пристани до площади Захарова не на катере, а в вагоне метро. В любую погоду, за считанные минуты. Один из существующих на бумаге проектов Севастопольского метро принадлежит Адольфу Шефферу. Номер газеты, где был опубликован этот проект, хранится в городском архиве вместе с другими документами, которые Адольф Львович передал сюда сам.

«Первоначально Адольф Львович с руководителем организации Моргидрострой Стефановским разработал проект подводного тоннеля, — рассказывает главный специалист отдела информации и использования документов Архива Севастополя Марина Соловьева. — Разработав этот тоннель под Северной бухтой, он принял решение, что необходимо системой транспортного сообщения под землей соединить все части города, чтобы севастопольцы и гости города могли легко и без преград попасть с Северной на Южную сторону, из Камышовой бухты в Балаклаву, на 5 километр, и это было действительно очень удобно».

Идею метро ещё в 30-е годы продвигал главный архитектор города Михаил Врангель. После войны начали говорить о том, что Севастополю нужна прочная связь с Северной стороной. Непростой ландшафт и городская застройка не позволяли расширять дороги, и проектировщики понимали: надо уходить под землю.

«Первая связь через бухту была предложена в генплане 1965 года. Если бы она была построена, то у нас совсем по-другому бы пошло развитие города, — уверена Наталия Безнос, член правления Союза архитекторов Севастополя. — В генплане 1983 года связь была предложена по молу, как раз к тому времени построили мол».

«Автомобильный туннель какие-то развязки подразумевает, метро — это проще: спустился, проехал, снова поднялся, — объясняет Сергей Комаров, председатель Союза архитекторов Севастополя. — Понятно, что метро — удовольствие дороге и требует больших разработок, но он все равно говорил, что метро нужно делать».

Шеффер настаивал именно на метро, потому что туннель для автомобилей повлечет изменение всей транспортной системы. Где сейчас в центре города найти место для развязки, которая станет въездом в эту подземную галерею? Метро же требует небольшого павильона для входа и площадки под парковку. Коллеги Адольфа Львовича вспоминают, как он переживал за облик Севастополя, какой пробивной силой обладал. Но для осуществления тяжелых, дорогостоящих проектов не хватало и ее.

«Он был работоспособным до последних дней, — вспоминает Наталия Безнос, — и в общем-то с его уходом мы осиротели. Он для нас был знаковой фигурой в Союзе».

В память о Крымской войне

Жилые и общественные здания, памятники, мемориальные доски, обелиски — построенные с нуля и восстановленные после войны. В Севастополе, Крыму и других регионах России и Украины несколько сотен объектов авторства Адольфа Шеффера.

Выпускник Московского архитектурного института, он приехал в наш город в 1950-м и довольно быстро понял, что никуда отсюда уже не уедет.

«Куда ни погляжу, везде мои объекты — Приморский, Гоголя, жилые кварталы, вход в Севастопольскую бухту… да любой район. Везде „торчит“ что-то мое. Иногда пристально посмотрю и думаю: тут балясины нужно было поставить, здесь другие пропорции сделать, тут что-то добавить. Мысленно совершенствую то, что уже стоит. Я никак не могу угомониться».

Эта цитата из интервью 94-летнего архитектора. К сожалению, список того, что осуществить не удалось, не меньше, хотя были не только идеи, но даже разработанные проекты! Борис Шеффер вспоминает период, когда его отец занимался восстановлением памятников Крымской войны и хотел подчеркнуть ту роль, которую во время первой обороны сыграла Николаевская батарея, как раз на ее месте был разбит Приморский бульвар.

«У отца была идея — установить на высоком постаменте старинные пушки, как в Одессе, — рассказывает Борис Шеффер. — Любой турист, который придет сюда без гида, нигде не прочитает и не узнает, что это место не просто прекрасный парк, любимый всеми севастопольцами и приезжими, но и место, где когда-то находилась Николаевская батарея».

Адольф Львович пытался пробить и восстановление мемориала на Камчатском люнете. В 1905 году к 50-летию обороны Севастополя здесь установили 23-метровую чугунную колонну на гранитном пьедестале, увенчанную медной пылающей бомбой. Проект памятника утвердил лично Николай II. Во время Великой Отечественной войны монумент был разрушен. Уцелел только знак памяти Истомина.

Во время Крымской войны этот холм был ключевым пунктом осады Малахова кургана. Здесь 19 марта (по новому стилю) 1855 года ядром был убит контр-адмирал Владимир Истомин. Во время боев на Камчатском люнете каждый день погибали от 50 до 150 защитников Корабельной стороны. И после того, как в сентябре 1855 французы захватили люнет, была предрешена судьба и Малахова кургана, да и всего Севастополя.

Сейчас на холме завершается строительство церкви в честь князя Александра Невского, но нигде ни слова нет о подвиге тех, кто 349 дней держал оборону, прикрывая с востока Малахов курган и 3-ий бастион. В личном архиве Шеффера сохранился и проект восстановления памятника адмиралу Лазареву с двумя вариантами его размещения. Архитектор предлагал рассмотреть не только место перед бывшими Лазаревскими казармами, где когда-то и стоял монумент, но и склон Южной бухты, обустроив там круглую смотровую площадку.

«Известно, что в довоенный период именно здесь был спуск вниз к Южной бухте и временный перекидной мост через бухту, — рассказывает Марина Соловьева. — Мост был разводной, который в случае необходимости можно было развести, освобождая фарватер для прохода кораблей, с выходом на противоположную сторону на Минной пристани».

При входе в Севастопольскую бухту флот хотел установить навигационные знаки с фонарями. Проект заказали Шефферу. В советское время он начертил их наподобие ростральных колонн в Петербурге, а уже в 2000-х переработал свои эскизы.

«Он предложил увеличить значимость этих навигационных знаков и разработал проекты установления на этих башнях фигуры Святого воина Феодора Ушакова и Святого Николая Мирликийских, покровителя всех моряков и путешественников, — показывает проекты Марина Соловьева. — Шеффер считал, что эти две фигуры будут красивым, достойным входом в Севастополь со стороны моря».

Обелиск городу-герою мог стоять на площади Нахимова

Насколько важны для города военные мемориалы, Шеффер понимал как человек, переживший Великую Отечественную. Адольфу Львовичу Севастополь обязан и памятником, посвященным «витязям черноморских глубин», и триумфальной аркой, и обелиском городу-герою, который коротко именуют «Штык и парус».

По условиям всесоюзного конкурса, обелиск должен был стоять рядом с Графской пристанью. И киевские архитекторы уже начали проектировать его, вписывая в прямоугольник площади. Единственным, кто выступил против такого расположения, был главный архитектор города той поры Алексей Баглей. Как член жюри он не мог участвовать сам и попросил Шеффера представить свой проект в противовес киевскому.

«В условиях конкурса написано: поставить обелиск на площади Нахимова, я считаю, что он там задавит всё, надо ставить на мысе Хрустальном, — вспоминал Адольф Шеффер во время записи интервью в ноябре 2019 года. — Я говорю: „Алексей Иванович, я согласен участвовать в этом самом“. Он говорит: „Тогда я вставлю в условия конкурса фразу: или любом другом месте, желательно на мысе Хрустальном“.

Идея паруса — от киевских коллег, но, по решению руководства Украинской ССР, дорабатывал форму обелиска и вписывал его в ландшафт с лестницей и подпорными стенами КрымНИИпроект. Адольф Львович пригласил в соавторы Станислава Чижа.

«Когда его построят, это же будет мастодонт непонятный, — рассказывал архитектор. — Станислав как скульптор начал стругать гипс. Постругал одну сторону, мы повернули — кошмар! Начали стругать вторую сторону, третью, четвертую — постепенно мы его обстругали до того состояния, которое сейчас видим».

А в последний момент, когда уже была готова опалубка вершины обелиска и рабочие собирались ее заливать, Шеффер уговорил их увеличить её ещё на 4 метра, чтобы памятник стал стройнее и величественнее. В итоге бетонные штык и парус взметнулись в небо на 60 метров. Мемориал торжественно открыли 3 ноября 1977 года — авторов и строителей торопили к 60-летию Октябрьской революции.

«Мы Вас повесим на этом обелиске, если Вы вовремя не сдадите! — грозил Шефферу один из руководителей города, вспоминал Адольф Львович. — Когда сдавали арку, я начал менять кое-что, мне секретарь горкома говорит: мы Вас повесим на Вашей арке! И на чем-то еще — в общем меня три раза вешали».

Вместе со зданием Морского гидрофизического института, напоминающим корабль, получился ансамбль, на долгие годы определивший облик мыса. Это тоже проект Шеффера в стиле советского модернизма, возведенный на 9 лет раньше Штыка и паруса. А когда в 2000-е на берегу Артиллерийской бухты начали возводить многоэтажные гостиницы, да еще и с голубым остеклением, Шеффер первым начал писать обращения в органы власти и статьи в газеты, что они изуродуют морской фасад центра.

«Архитектура и город как таковой — это была его страсть, — говорит Борис Шеффер, — он очень болезненно воспринимал любые некорректные вторжения в его облик, для него это был нож по сердцу».

Архитектурная школа

Это было поколение архитекторов, которые переживали не только за свои проекты — они мыслили в масштабах города. Во многих интервью Адольф Львович рассказывал, что, гуляя по Севастополю, здоровался со зданиями коллег — они были для него живыми.

«Когда у нас были общегородские институты, как Военморпроект, где Шеффер главным архитектором работал, КрымНИИпроект и т. д., там была школа архитектурная, — рассказывает Сергей Комаров, — то есть человек после нормального института, нормально образованный приходил туда, в чем-то переучивался. Сейчас этого нет. Сейчас появились какие-то лавочки, где-то поменьше, где-то побольше, при каких-то застройщиках, которые работают именно на застройщика, а не на город, и от этого всё меняется».

«Больше всего меня в Шеффере удивляло сочетание несочетаемого — юношеский энтузиазм и в то же время мудрость библейская. Как у Пушкина „хулу и клевету приемли равнодушно и не оспаривай глупца“. Вот он так по жизни и шел. Причем, я думаю, эта мудрость была ему присуща не с возрастом, а именно смолоду», — рассуждает архитектор Наталья Безнос.

Отец Лев Шеффер был кинорежиссером, работал сначала на Одесской кинофабрике, потом на московской киностудии «Совкино». Но его сына увлекла архитектура. И это, уверены родственники, влияние красавицы Одессы, где Адольф Львович родился.

«Он начал рисовать в старших классах архитектурные фантазии, которые у меня бы в жизни не получились. В 9 классе ходил в художественный кружок, гипсы рисовал, готовясь в архитектурный, — рассказывает Борис Шеффер. — Он вывез книгу по истории архитектуры, подаренную ему родственником, в эвакуацию в том незначительном количестве скарба, который можно было на себе вывести из Одессы. Он эту книгу вывез, и для него это была ценность жизненная».

Адольф Львович был довольно аскетичным в быту. Это опять-таки закалка военного и послевоенного времени. Люди, поднимавшие Севастополь из руин, сами жили в суровых условиях — в 50-м году Адольфу Шефферу выделили маленький финский домик в районе нынешнего Синопского спуска. Сюда же из Кутаиси, где семья жила в эвакуации, он привез маму и супругу с маленьким сыном.

«Отец на стройки очень рано начал меня брать, буквально лет с пяти. И атмосфера стройки, любовь к стройке — для меня поэтический объект абсолютно», — говорит Борис Шеффер.

«Баглейфелева» башня

Но вернемся к книге с мировыми шедеврами зодчих, которая вдохновляла Шеффера. Так триумфальная арка — архитектор этого не скрывал — напоминает основание Эйфелевой башни. Зашитая в бетон, конечно, в меньшей степени, но когда рабочие Севморзавода монтировали металлическую конструкцию, арку называли в городе Баглейфелевой башней — по фамилии главного архитектора. Она появилась опять-таки благодаря конкурсу: к 200-летию Севастополя проектировщикам предложили создать 200 объектов, где бы нашла отражение история города.

«Весь градостроительный совет, человек 25, все безусловно поддержали проект, некоторые архитекторы начали просить, чтобы этот объект я дал в их объекты — парк Победы. Какой Парк Победы, это должно быть при въезде в город! И теперь она вот красуется, моя гордость, — рассказывал Адольф Шеффер в ноябре 2019 года. — Так бывает, что желание и рвение одного человека может привести к натуральному материальному воплощению».

Символично то, что триумфальную арку установили на улице Генерала Мельника. Кондрат Мельник с апреля 44-го года командовал Приморской армией, которая освобождала Крым и Севастополь, а потом до конца войны обороняла черноморское побережье. В марте исполнится 125 лет со дня рождения Кондрата Семеновича. А в мае уходящего года была еще одна юбилейная дата — 50 лет с того дня, когда улица получила название в честь одного из освободителей города.

Шеффер знал, что злые языки назвали арку калиткой в степи, и запроектировал рядом мемориальный парк в память обо всех павших защитниках Севастополя разных эпох. Золотой купол часовни должен был перекликаться с 4-метровым крестом, которым архитектор хотел увенчать триумфальную арку. Считал, что «крест станет оберегом нашего мужественного города, ведущего свою родословную от древнего Херсонеса».

«Он был согласован со всеми архитектурными службами и советом по архитектуре и градостроительству Севастополя, — говорит Марина Соловьева, — уже искали финансирование, но что-то пошло не так. И проект этот так и не был реализован. А у Шеффера все было продумано в деталях, с часовней, звонницей, парковкой, местами для выхода из автобусов туристов, путешественников».

В несбывшееся канул и проект роддома, который планировалось возвести на улице Гоголя, ближе к площади Ушакова.

Больше воздуха в здании Пассажа

«Вы могли бы кроме рынка ничего не создавать в городе и уже бы вошли в историю!» — однажды воскликнул архитектор Георгий Кузьминский, восхищенный зданием Пассажа. Сейчас сложно поверить, что это был типовой проект, который Шеффер переработал так, что город может гордиться рынком. Адольф Львович раздвинул центральный пролет. Это было не столько архитектурное, сколько конструкторское решение, чтобы расстояние между колоннами было не 10 метров, а 20, чтобы в здании было больше воздуха. Но чтобы утвердить новый проект, пришлось ехать в столицу Украинской республики и дорабатывать уже там буквально на коленке — при подпольной поддержке всего киевского Гипрограда.

«Рынок тоже сделан не по первоначальным его эскизам. Первые эскизы были вообще великолепны, — рассказывает Наталия Безнос. — Всё равно их упростили. Но даже упрощенный, он производит впечатление. Делается проект, потом его упрощают, причем это может делать даже строитель на стройке. Он как бы рационализаторское предложение внес — удешевил. Он изуродовал проект и за это еще и премию получил. Каково это было автору такое переживать, когда твое дитя уродуют! Через это все проходили. Ну, вот он умел пережить это, с юмором отнестись и был благодарен, что смог построить — все-таки пробил новые арки».

В городском архиве хранится необычный документ: карта Севастополя, на которой Шеффер линиями соединил все знаковые места, и получился силуэт парящей птицы.

«Символ вечного возрождения Севастополя — птица Феникс, где архитектор обозначил основные реперные точки в виде монументов, мемориалов, памятных мест и соединил их точками, — показывает на карте города Марина Соловьева, — и в его представлении это вылилось в образ сказочной птицы Феникс».

По словам Адольфа Шеффера, он видел в этом мистическую охранную сеть, распростертую над городом: «как гадание по линиям Божественной ладони». Чем больше он погружался в историю Севастополя, тем трепетнее к нему относился. В 89-м первым из севастопольцев он получил звание Заслуженного архитектора Украины и члена-корреспондента Академии архитектуры. Правда, есть какая-то злая ирония в том, что почетным гражданином города он так и не стал, хотя Союз архитекторов в свое время писал обоснование. Адольф Львович шутил, что сделал для Севастополя столько, что город уже можно переименовать в его честь. Причем многие объекты создал по собственной инициативе в свободное от работы в «Военморпроекте» время. И это в ту эпоху, когда еще не было компьютеров, и архитекторы всё чертили от руки.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева, Иван Фролов, Инна Ермак

Ищите на стройках меня,

Сегодня не личное — главное,

А сводки рабочего дня».

Эту песню о комсомольских стройках Давид Тухманов написал в 1972 году, но её вполне можно посвятить и тем, кто восстанавливал советские города после войны. Для приехавших в Севастополь почтамт стал чуть ли не местом силы и той ниточкой, что связывала их с домом. По воспоминаниям архитектора Виктора Мелик-Парсаданова, в разрушенном городе невозможно было найти даже приличный пиджак, чтобы ходить на совещания, и родственники отправляли сюда посылку за посылкой: с одеждой, посудой, сладостями, сухофруктами… Почта, которая заработала уже через день после освобождения Севастополя — 11 мая 44-го, переживала подъём.

«Даже в первые дни после освобождения Севастополя, буквально в мае-месяце 44-го, когда еще на окраине города шли бои и дороги были заминированы, уже в эти дни на Севастопольский почтамт прибыла почтовая корреспонденция, порядка 3 тысяч писем», — рассказывает Дмитрий Козлов, главный инженер Севастопольского почтамта ФГУП «Почта Крыма».

«Рабочее место было открыто на Володарского, напротив нашего здания, — уточняет начальник почтамта Людмила Глущенко, — а непосредственно в этом здании, где мы сейчас находимся, проходили работы по расчистке».

Здание почтамта на Большой Морской во время войны пострадало не сильно: на кадрах немецкой аэросъемки 1942 года видно, что у него сохранилась даже крыша с башенкой, хотя от соседних домов остались только стены. Уже 20 мая здесь открылся операционный зал, а само здание стало для горожан, переживших 22 месяца оккупации, островком надежды.

«Когда люди уезжали, приезжали, клеили на здание записки, где, например, было написано: „Сережа, мы уехали туда-то, мы будем в таком-то городе“ для того, чтобы родных разыскать — не было еще адресов, не было домов, все разрушено вокруг, — объясняет Людмила Глущенко. — Эти записочки на здании долго не счищали, люди приходили, искали весточку от своих родных и близких».

Система адресов в городе еще не была восстановлена, и встречи люди назначали здесь. Главпочтамт стал чуть ли не центром жизни послевоенного Севастополя. Одно время сюда приходили даже смотреть спектакли, и это, как получение вестей из дома — тоже работало на подъем морального духа.

В 1945 году на 3 этаже размещался театр имени Луначарского. Сейчас там кабинеты, и сложно представить, какой тогда была планировка. Скорее всего, какой-то просторный зал там был точно, потому что до установления советской власти наверху жил главный почтмейстер. Известно, что он устраивал приемы, а для них нужны были помещения.

Почтамт до революции

В июле 2024 года зданию исполнилось 110 лет. В общем-то, архитектурный стиль выдает его возраст. Асимметричный фасад, разные по форме окна, витражи (сейчас уже утраченные), арка над дверью, пятигранный балкон-эркер на два этажа, шатер в восточном стиле — всё это черты модерна, популярного в России в начале XX века. На деньги купца Пожарова по проекту архитектора-новатора Долина здание изначально строилось для почты и телеграфа и сохранило свое предназначение.

«По проекту, в цокольном этаже были предусмотрены склады для инструментов, инвентаря, расходных материалов, также бланочная корреспонденция, помещения для рассыльных и другие технические помещения, — рассказывает Дмитрий Козлов. — На 1 этаже, соответственно, оказывались почтовые услуги, более того, был прием телеграмм, продажа марок. На 2 этаже уже размещалась канцелярия, кабинет начальника почтовой конторы, телеграф, телефон, экспедиция, библиотека. На 3 этаже располагались квартиры чиновников почтовой конторы».

В фондах музея обороны Севастополя около 4 тысяч открыток всех исторических периодов, но больше всего — дореволюционных. Самая ранняя датирована 1906-м годом.

«Это своеобразная открытка-привет с изображением центральной части города, Лазаревских казарм. Этот тот вид, который открывается с вершины Малахова кургана, — поясняет старший научный сотрудник отдела „История Севастополя“ Музея обороны Севастополя Юлия Стогний. — Он изображен на полотне Панорамы, и что примечательно — автор этого послания крестиком непосредственно на самой открытке отмечает положение Константиновской батареи, где, как он пишет, проживал в казармах батальона».

Москва, Большой Козихинский, дом Виноградова, Льву Михайловичу Горянскому: «Дорогой Лев Михайлович и милая мамочка! Вот мы и в Севастополе! Море великолепное — мы восхищены и очарованы им! Сегодня катались в лодке под парусом и купались в купальнях, что на письме изображены. Чувствуем себя превосходно. Коля и Лена. 6 июля 1908 года».

В Петербург Б. К. Мертваго:

«Поздравляем со Светлым Пасхальным Воскресением! Желаем здоровья и всего-всего лучшего! Любящий Константин Мертваго. 23 марта 1909 года».

Это городской голова пишет сыну-студенту Борису в Петербург. А вот уже 8 лет спустя из Петрограда летит в Севастополь открытка от другого молодого человека — кадета Дмитрия Миронова.

«Вот мой адрес: Петроград, Васильевский остров, морское училище кадет 6 роты. Вчера ходил провожать гардемарин: они уехали во Владивосток. Целую вас крепко-крепко. Любящий вас ваш внук».

«Она датирована 4 октября 1917 года. Мы с вами понимаем, что до пролетарской революции остается 21 день, и вот эту открытку посылает кадет морского училища своим бабушке и дедушке в Севастополь, — комментирует Юлия Стогний. — Очевидно, он гостил у них летом и пишет, что добрался до Петрограда благополучно. А мы понимаем, что это последние дни старого мира».

Телеграфный аппарат стал музейным экспонатом

В начале XX века гражданским становится доступно военное изобретение — телеграф. И здесь на Большой Морской начинают принимать и отправлять телеграммы. И это настоящее ноу-хау, прорыв в сфере связи. Вот только даже века не пройдет, как профессия гражданского телеграфиста исчезнет — остались лишь военные и подразделения на крупных предприятиях и в правительстве, которые по-прежнему используют эти защищенные каналы связи.

Телеграфный аппарат, найденный в цоколе здания почтамта во время реконструкции 99 года, теперь музейный экспонат.

«Данный телеграфный аппарат имеет возраст более ста лет. Был произведен в 1917 году в Петрограде акционерным обществом русских электротехнических заводов „Сименс и Гальске“, — рассказывает старший научный сотрудник отдела „История Севастополя“ Музея обороны Юлия Стогний. — В 1920–1940 годах этот телеграфный аппарат использовался в почтово-телеграфной конторе на Большой Морской. В 1950-е предприятие полностью заменяет телеграфные аппараты Морзе, то есть которые записывали сигнал при помощи точек и тире, на буквопечатающий телеграфный аппарат».

На первых аппаратах можно было развить скорость до 13 слов в минуту. Телеграфистами становились на курсах ДОСААФ, это был традиционный путь в профессию.

«Услуги телеграфной связи предоставлялись в данном помещении, — показывает комнату Дмитрий Козлов, — сейчас оно изменилось под конференц-зал, а ранее здесь был один из залов как раз-таки для предоставления услуг телеграфной связи».

Зданию хоть и больше ста лет, но если бы житель Севастополя той эпохи попал сюда сейчас, то обнаружил бы в интерьере лишь один единственный знакомый элемент — метлахскую плитку у входа в операционные залы.

«Чем она отличается от простой, керамической плитки, тем, что ее рисунок получается в результате смешивания разных сортов глины, и соответственно, тем самым данная плитка служит более длительный срок», — поясняет главный инженер Севастопольского почтамта Дмитрий Козлов.

Главное, что она пережила не только Великую Отечественную войну, но и несколько реконструкций.

Почтальоны военной поры

Пик по объемам корреспонденции всегда приходился на сложные времена, говорят на почтамте: сумки у почтальонов тогда становились всё толще и тяжелее. Таким периодом, конечно, была и оборона Севастополя. Для защитников города почта стала жизненно важным объектом.

Начальник городского отдела НКВД, член комитета обороны Севастополя Константин Нефедов почти каждый день отправлял письма, почтовые карточки или телеграммы своей семье, которая уехала в эвакуацию в Аткарск. Это в Саратовской области. На всей корреспонденции штамп «просмотрено военной цензурой» — она проверяла почту даже главного чекиста города.

«Номинал 10 копеек — обычная почтовая карточка и 20 копеек — это авиапочта. Здесь даже такой штамп: пользуйтесь авиапочтой, — показывает открытку Станислав Рузаев, главный научный сотрудник музея обороны Севастополя. — В некоторых письмах Константин Павлович так и пишет: зашел на почту, пишу прямо отсюда. В этих письмах он часто вспоминает, пишет про дом, что вы далеко в Аткарске, а я живу сейчас один в доме, в нашей квартире. Вот я сохранил ваши детские игрушки — он обращается к своим детям — в неприкосновенности и жду вас здесь, когда мы разобьем врага».

Из письма Нефедова супруге: «Квартиру нашу, наше гнездышко разбомбили проклятые гансы. Много они для севастопольцев напакостили, рвутся в город, но все же планы рушатся. Кое-что вы о нас слушаете по радио, кое-что читаете в газетах, но это только миллионная часть того, что нам приходится переживать. Тяжело, трудно, но это нас не угнетает, а наоборот воодушевляет на окончательный разгром фашистских разбойников. Сколько эти поганые звери не беснуются, а разбою же придет скоро конец. 25 июня 42 года».

Пройдет всего неделя, и Константин Нефедов погибнет на мысе Херсонес. Его семья останется в живых, но в Севастополь уже не вернется. Открытки той поры — тематические, воодушевляющие, и слова своим родным защитники города писали такие же оптимистичные.

«Вместе с добрыми соками весны в душу мою вливается сила, бодрость, желание бить врага до последней капли крови. Священную клятву быть храбрым и мужественным я выполняю. Будьте самоотверженными на трудовом фронте! От вас ждет фронт больше хлеба, мяса! Работайте, работайте и работайте! 23 марта 42 года».

Почтальоны, приносившие весточку от родных, становились близкими людьми. Так в тяжелейшие дни обороны весь город знал Капитолину Заруцкую. Разыскивая адресатов, она рисковала жизнью. «Закопченная, со слезящимися от дыма глазами, появлялась в штабах с радиограммами из Москвы» — напишут о ней потом в журнале «Работница». Самым страшным для Капитолины Ивановны были не бомбежки, а то, что она не сможет найти человека. Адрес на конверте уже не имел никакого значения, главное, чтобы отправитель указал, кому письмо. Дома в руинах, люди жили в погребах, подвалах, канализационных коллекторах, штольнях.

«В июне 1942 года, когда шел третий штурм, самый тяжелый, ее увидели на улице с мешком, подумали: Вы уезжаете, наверное, эвакуируетесь? — рассказывает Елена Дмитриевская, экскурсовод, автор Дзен-канала „История Севастополя с Еленой Дмитриевской“. — А она говорит: да бог с вами, как я могу эвакуироваться, у меня у подруги подвал разбомбили, я помогаю перенести вещи на другое место. Так она, собственно, и осталась».

Хотя весной она уже получила осколочное ранение и после лечения вернулась к работе. Ей было 50. Была ли у нее семья, историкам неизвестно.

«Когда пришел теплоход „Грузия“ с грузом и почтой, немцы его потопили. Почта, естественно, вместе с грузом пошла на дно, но Капитолина (как ласково ее называли Капа) попросила достать почту. Собственноручно ее просушила и потом разнесла по адресам», — говорит Елена Дмитриевская.

В трудовой книжке строчка: уволена 1 июля 42 года ввиду эвакуации предприятия –через 3 дня немцы уже полностью заняли город. Капитолина Ивановна осталась и пережила два долгих и страшных года оккупации. А в мае 44-го в числе первых вернулась на почтамт — расчищать завалы. Награждена медалью «За оборону Севастополя» — женщину-почтальона поставили в один ряд с теми, кто защищал город в бою и делал снаряды на заводах.

История сохранила и имя Александра Григорьева, хотя его фамилию установили уже после войны, в Балаклаве почтальона называли просто дядя Саша.

«Он переквалифицировался из телеграфистов в период, когда была нарушена проводная система связи, в почтальона, и собственноручно доставлял корреспонденцию защитникам Балаклавы, невзирая на обстрелы и авиаудары», — рассказывает Дмитрий Козлов.

«Когда город покидали матросы и солдаты Красной армии, с ними уходили и связисты, до последнего дня, до последнего часа они пребывали здесь и выполняли свою работу. Они доставляли письма, газеты, которые ценились тогда и на фронте, и в обычной жизни», — добавляет начальник Севастопольского почтамта Людмила Глущенко.

В 1974 году установили мемориальную доску с фамилиями севастопольских связистов, погибших во время войны. Хотя та же Капитолина Заруцкая, проработавшая на почте до 68 лет, достойна памятника. К тому, как работали связисты, телеграфисты, почтальоны военной поры лучше всего подходит наречие «самоотверженно» — эти люди, как никто другой, понимали ценность каждого слова.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева, Иван Фролов

«Архивные документы не сохранили чёткой информации, почему это не произошло. Для нас, людей православных, это божий промысел», — считает кандидат исторических наук Вадим Прокопенков.

«Ни один храм власти не передали просто так. Ни один! — вспоминает протоиерей Георгий Поляков. — За каждый храм приходилось бороться!»

«Однажды в верхнем храме я увидела двух иностранцев, которые идут по проходу между стеллажами, хлопают в ладоши и одобрительно улыбаются, — рассказывает Наталия Терещук, заведующая архивом Аппарата Законодательного собрания Севастополя. — Оказывается, это были чехи, им заказали сделать орган и потом разместить в верхнем этаже в верхнем храме».

Возрождение в 90-е

Протоиерей Георгий Поляков — в те годы благочинный Севастопольского церковного округа — эту борьбу выиграл: не позволил одному из активных деятелей культуры превратить православный храм, где разрешено только пение хора, в органный зал.

«Дело в том, что органы нельзя устанавливать рядом с дорогой, это запрещено, — объясняет отец Георгий. — Он даже этим не поинтересовался. Ну, а потом, это ж церковь православная, зачем здесь орган католический?»

В 1990 году, когда в СССР был принят закон «О свободе совести и религиозных организациях», в Севастополе при Покровском соборе было зарегистрировано религиозное общество Русской православной церкви. РПЦ начала работу по возвращению себе всех зданий, построенных как храмы. Ещё один отец Георгий — Пушкарь — жил и учился рядом с собором. Он помнит, как впервые после 30-летнего перерыва зазвонили колокола — он сидел тогда на уроке.

Как и у многих других храмов Севастополя, голос Покровского собора — это рынды с кораблей, завершивших свой флотский путь, как, например, крейсер «Дзержинский». История повернулась так, что Железный Феликс теперь зовёт прихожан на службу. Да и отец Георгий, будучи школьником, тоже не мог представить, что его третьим высшим образованием станет духовное и он свяжет свою жизнь с церковью.

«Я учился в 39 школе, которая располагалась ниже собора в балке, и на тот момент мы пацанами, а я жил ещё на улице Кулакова — всё прямо напротив собора, и мы пацанами гуляли, любили залезть сюда, на территорию собора, тут архив был, пустырь, заборов особых не было», — вспоминает отец Георгий Пушкарь, сейчас он клирик Свято-Покровского собора.

В этих стенах в 75 году начинала свой трудовой путь историк, архивист Наталия Терещук. Вспоминает, фрески с ликами святых были просто замазаны побелкой: сделать такой ремонт было быстрее и дешевле, чем отбивать расписанную штукатурку.

«Это было архивохранилище, здесь стояли стеллажи, коробки, и в коробках уложены подшитые архивные дела, — говорит Наталия Терещук. — С тех пор у меня ностальгия по двум вещам: первое — это трогательная подлинная надпись со стороны Большой Морской, где было с орфографической ошибкой написано: „Проверено, мин нет. Ильин“. И вторая — это кованые решётки и ворота Покровского собора, которые были сделаны оружейным мастером 13-й артиллерийской бригады Клинтуховым и подарены собору в 1896 году. К сожалению, они сейчас срезаны наполовину».

Наверху спортивное общество, внизу — городской архив

До конца 60-х городской архив делил помещения собора со спортивным обществом. Сохранились фотографии помоста для занятий тяжелой атлетикой, который стоял в алтаре и спортплакатов в нишах для икон. Так знакомство с храмом протоиерея Георгия Полякова, как и у отца Георгия Пушкаря, тоже произошло в детстве: он учился в школе бокса, а сюда ходил заниматься штангой.

«Посередине храма стоял батут. Потом батут убирали, занимались фехтовальщики, а тяжелая атлетика: штанги, гири — там, где у нас сейчас находится алтарь, — рассказывает отец Георгий Поляков. — Я недолго здесь занимался, потом ушел: Господь меня отвел. Это вот первый раз, когда я был мальчишкой. Сколько мне было? Лет в 12-13 попал сюда».

Сила характера, воспитанная в том числе спортом, помогла отцу Георгию и 30 лет спустя, когда он возвращал церкви это здание. Начались пикеты верующих — они вообще были символом той эпохи. Архив ещё и не думал выезжать, а службы уже шли. Первую литургию отец Георгий и будущий настоятель собора отец Евгений провели вообще под открытым небом во дворе храма в праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Это был 1991 год. Отец Георгий вспоминает, каким потоком на него тогда хлынули жалобы во все инстанции от руководителя архива.

«Я спускаюсь, открывается дверь, выходит мужчина: „Не подскажете, где руководитель?“ Он говорит: „А вы по какому вопросу? — По вопросу передачи Покровского собора Русской православной церкви“, — с улыбкой вспоминает отец Георгий. — Вы знаете, он подпрыгнул на месте, наверное, на полметра, и мне снизу кричит: „Только через мой труп!“ Но я ему сказал, что его труп Господу не нужен. Кстати, потом он написал на меня в МВД, якобы я угрожал его убить».

Спустя два года в милицию пришлось обращаться уже священнослужителям. В октябре 93-его неизвестный молодой человек (как потом выяснили, он был из секты сатанистов) устроил в храме пожар. Службы тогда шли в маленьком приделе Святого Пантелеймона наверху.

«Чудесным образом деревянный иконостас, который был в этом месте, вообще не тронут был: ни иконы, ничего не сгорело. Причем ни средств пожаротушения, ничего мы не применяли на тот момент, поэтому огонь остановился как раз на иконостасе», — рассказывает иерей Георгий Пушкарь.

«В то время я тут находился, правда, в алтаре, — протоиерей Евгений Шунькин, настоятель Свято-Покровского собора с 1991-го по апрель 2024 года, был свидетелем того пожара. — Всё было чёрное, весь придел Святого Пантелеймона, и поэтому сказали, что служить тут невозможно, надо перейти в другое помещение, а везде же был архив, поэтому нам отдали вон тот нижний придел преподобного Серафима Саровского».

Две попытки сноса здания

С возрождением Покровского собора в 90-е годы связано много событий, но все они — лишь глава в вековой истории храма. Впервые горожанам пришлось отстаивать его в 1932 году, когда советская власть хотела продолжить здесь жилую застройку. Никакой исторической ценности здание, которое было заложено в 1894-м, тогда ещё не представляло.

«Стали поступать заявления в органы власти, что звон церковных колоколов мешает работе, особенно писала об этом почта. Телефонисткам было тяжело работать, — говорит Наталья Терещук. — И тогда двадцатка на своём заседании приняла решение: колокола передать в фонд индустриализации страны. А в общем-то через пару лет и сама община отказалась от Покровского собора».

Но в 1943-ем, во время немецкой оккупации службы здесь возобновились, хотя в стенах зияли дыры. Южный придел был разрушен: в него попала бомба. Приглашая священников, фашисты думали, что религия поможет им в борьбе с коммунистическим строем, по факту же, приходя в собор, жители осажденного города просили бога о скорой победе над врагом и поддерживали друг друга. После освобождения Севастополя — в августе 44-го уже Совнарком Крыма дал разрешение вести богослужения в нижнем храме. Но в 46-м власти предприняли новую попытку сноса здания.

«Тогда советские власти уже обратились в Москву и просили — вот такая формулировка — о сломке собора. Дело в том, что тут мы уже имеем архивные документы, которые говорят о том, что большое количество прихожан, жителей Севастополя собрали большую сумму, чтобы восстановить южный придел и как-то подлатать здание после войны, и тогда в общем-то руководство города, увидев такое рвение горожан, приняло решение — здание не сносить», — рассказывает историк Вадим Прокопенков.

На службы, особенно по большим церковным праздникам, приходили до пяти тысяч горожан, да еще и с детьми. Шли крещения, венчания, отпевания. Правда, все, кто посещали храм, были на контроле уполномоченного по делам РПЦ Крымоблисполкома. На него работала целая «агентурная» сеть.

«Специальные люди передавали в Симферополь сведения о том, как проходили здесь богослужения. Например, 1947 год — праздник Покрова Пресвятой Богородицы, по данным отчета этих людей, 1100 прихожан — очень немалое количество. Интересно, что чуть больше 50 мужчин (храм посещали больше женщины), 20 детей, — приводит исторические данные Вадим Прокопенков. — Четкое количество: кто сколько свечек поставил, какое количество просфор купил, четкое разграничение по статусу: интеллигенция, рабочие, военные».

Службы здесь шли на протяжении почти двух десятилетий. Советская власть собор не трогала, но понятно, как могла, старалась отвлекать севастопольцев в большие праздники от посещения церквей лекциями в клубах, концертами, театральными постановками. Да и антирелигиозная пропаганда свое дело делала: прихожан становилось все меньше. Тем не менее, пока собор был нужен верующим, он работал.

«Когда хорошо, люди к богу не обращаются. И вот это время наступило — хорошее, советское, люди уже забыли и о войне, забыли о тяготах, невзгодах, я думаю, именно это ослабило религиозное рвение, — предполагает Вадим Прокопенков. — У верующих угас интерес к этому месту. Действовала небольшая кладбищенская церковь, она, видимо, вмещала всех тех, кто приходил помолиться, подавать записочки о здравии, упокоении, и в 1963 году собор был закрыт для верующих».

Единственное сохранившееся здание в романтичном неорусском стиле

Вадим Прокопенков называет его хранителем городской памяти. И не только потому, что на протяжении 30 лет здесь размещался архив. Освященный в 1905 году собор помнит совсем другую эпоху и купцов, которые помогали его возводить: строительство тогда растянулось на целое десятилетие. С Покровским собором связано имя самого известного градоначальника Севастополя — купца первой гильдии, мецената Алексея Максимова.

«Когда в 1901 году его избрали городским головой, он возглавил комитет по постройке Покровского собора. В 1907 году он крестил здесь свою младшую дочь Веру, — рассказывает заведующая архивом Аппарата Законодательного собрания Наталия Терещук. — А в 1908 году в Покровском соборе горожане прощались уже с Максимовым. Это были такие очень торжественные народные похороны, каких Севастополь давно не знал. На Большой Морской даже было остановлено движение трамваев».

До сих пор историки гадают, почему петербургский архитектор Валентин Фельдман, один из авторов проекта музея-панорамы «Оборона Севастополя» и памятника затопленным кораблям, выбрал для самого большого собора в центре города романтичный неорусский стиль. Похожих храмов среди других проектов Фельдмана нет. Более того, в Севастополе это единственное сохранившееся здание в таком стиле. И чтобы понять всю его поэтику, нужно увидеть собор в лучах архитектурной подсветки.

«Такое архитектурное решение как-то предопределило и возможное наименование этой церкви, потому что есть еще одна причина — все храмы, которые располагались здесь, недалеко от этого собора, носили военную нагрузку. Я думаю, архитектор Фельдман, когда размышлял об этом проекте, перенесся мысленно в те храмы, которые имеют богатую древнюю историю и не похожи на те византийские образцы, которые читаются в тех храмах, которые мы сегодня называем Адмиралтейский собор Святого Николая или адмиралтейская церковь, или усыпальница адмиралов», — считает Вадим Прокопенков.

Сейчас в храме около 60 икон с мощами святых. Одна из самых ценных — Покрова Пресвятой Богородицы — хранится в алтаре.

«Раз в год 14 октября, в престольный праздник Покрова Пресвятой Богородицы она выносится для поклонения верующим, и вот как в древние времена люди благодарят бога за помощь божию, принося самое дорогое, — говорит отец Георгий Пушкарь. — Жертвуют кольца, крестики, золотые, серебряные цепочки на протяжении десятилетий, и мы регулярно обновляем содержимое этой иконы какими-то новыми драгоценными предметами».

В феврале 1905 года собор мог быть освящен в честь Святых Петра и Павла. И в проекте Фельдмана храм значился как Петропавловский. Но в городе уже было несколько церквей с таким названием. Поэтому а, может, еще и потому, что уже шла русско-японская война, благочинный Севастопольского округа тех лет протоиерей Владимир Баженов ходатайствовал епархиальному начальству, чтобы новый собор освятили в честь Покрова Пресвятой Богородицы, в чьё заступничество православные всегда верили особо.

Ольга Щирица, Александр Попов, Сергей Буторин, Виталий Козловский, Светлана Баева, Иван Фролов, Инна Ермак

«Все растения, которые здесь районированы, выдерживают засуху, солёные ветра, они все выживают, — рассказывает Надежда Дятел, мастер цеха закрытого грунта предприятия „Парки и скверы“, бывший главный агроном совхоза „Декоративные культуры“. — Пришельцы, которых мы пытаемся адаптировать здесь, например, ленкоранская акация, которая очень радует. Берёза — это северное растение, очень влаголюбивое. Да, оно приживается, но редкие случаи: если нет влаги достаточной, берёза никогда не порадует людей. Если даже каштаны наши не поливаются, то у них коричневеют листья».

То, что крымская земля плодородна: как у Чехова «посади оглоблю — вырастет тарантас», всего лишь миф. Надежда Григорьевна и Татьяна Ильинична, как никто другой, понимают, что без должного ухода на песчанике под палящим солнцем не будет расти даже трава. Город в этом убедился ещё в 1944-1945, когда после освобождения от фашистов было решено восстановить зелёное убранство. Привезли тысячи саженцев, их массово высадили в каменистую неподготовленную почву, не поливали, потому что не было ещё никаких систем орошения, и большинство засохло в тот же год. Но с мечтой создать город-сад севастопольцы не расстались.

Марина Соловьёва, главный специалист отдела информации и использования документов городского архива, уже 8 лет собирает материалы, связанные с зелёным поясом Славы. То, что выложено на этом столе, лишь десятая часть проектов по созданию в центре парков и скверов. Отправной точкой стала статья Тамары Алешиной, которая больше 40 лет возглавляла городской плановый отдел.

«Фактически от неё полностью зависело, как спланирована будет жизнь города, и на протяжении многих лет была председателем Мичуринского общества содействия садоводству, виноградарству и виноделию. И это была не формальная какая-то организация. К 1960-му году, как пишет Тамара Александровна, вступили 45 юридических лиц в эту организацию, она насчитывала больше 5 тысяч членов, — говорит Марина Соловьёва. — Она описывает, как по инициативе руководителей города и Севастопольского городского комитета партии была поднята вся общественность Севастополя, всех людей призвали целенаправленно вести работы по озеленению».

Зелёная зона по контуру Центрального городского кольца

Если посмотреть на карту, получится как зеркало с ручкой. Ручка —это Исторический бульвар, который перетекает в скверы от площади Ушакова вдоль всей Южной бухты. Продолжается Приморским бульваром, а от Артиллерийской бухты зелёные аллеи устремляются к Комсомольскому парку. Он же, по проектам начала 50-х, должен был дотянуться до улицы Восставших — нынешней Адмирала Октябрьского, и выйти к площади Ушакова, к скверу у гостиницы «Украина».

Почему кольцо не получилось сомкнуть, мы расскажем, основываясь на исторических документах. Не совсем корректно говорить, что зелёный пояс был идеей советских проектировщиков — скверы в центре начал разбивать ещё адмирал Лазарев в первой половине XIX века, и после Крымской войны озеленению города тоже уделялось много внимания.

«Уже тогда в генеральных планах было принято кольцо городское формировать вокруг наших основных оборонительных линий, сохранить их, озеленить, украсить, потому что это места поклонения, славы, — объясняет Наталья Мильчакова, заслуженный эколог России, заведующая лабораторией фиторесурсов Института биологии южных морей. — Поэтому, когда мне говорят, давайте посадим пальмы, послушайте: у нас город-герой, у нас две героические обороны, и у нас величественные кедры — это величественная слава русского флота. Поэтому, когда мы говорим: давайте украсим, а давайте подумаем о том, как создавался этот зелёный каркас, и почему в Севастополе преобладают именно величественные хвойные деревья».

Самой пышной и торжественной площадью города должна была стать нынешняя площадь Ушакова, до 1954 года носившая название Коммуны. Парадный въезд в центр предполагалось обустроить как раз здесь со стороны улицы Гоголя.

«В планах города было на месте современного кинотеатра „Дружба“ построить гигантский дворец труда и профсоюзов, въезд по улице Гоголевской оформить помпезной аркой, — рассказывает Марина Соловьёва. — Этот архитектурный ансамбль с одной стороны обрамлялся Матросским клубом и библиотекой имени Толстого, с другой стороны — восстанавливаемым комплексом жилкомбината №1, и в таком же величественном стиле — жилые дома по улице Советской».

Самый зелёный город страны

Как продолжение Исторического бульвара на склоне Южной бухты архитектор Никита Сдобняков предлагал обустроить двухъярусный сквер с широкой лестницей, ведущей к Красному спуску. Вход на неё он предлагал оформить пропилеями. От этого проекта 1951 года осталась лишь центральная аллея, которая ведёт от Матросского клуба к библиотеке: никаких дорожек с фонарями, скамейками, малыми архитектурными формами ниже неё нет.

Сейчас уже мало кто обращает внимание и задумывается, почему площадка перед входом в библиотеку круглая. Это место Никита Сдобняков выбрал для фонтана с круглой чашей. Такая же площадка есть и чуть дальше — в сквере воинов-интернационалистов. Там предполагался не только фонтан, но и прямоугольный бассейн. Но оба этих проекта канули в несбывшееся.

«Ни один из проектов скверов или парков, предполагаемых к строительству, без фонтанов не обходился, — поясняет Марина Соловьёва, — он должен был обеспечивать здесь сплошную систему водополива и обеспечить водоснабжение. Фонтаны ведь рассматривали не просто как архитектурную форму в парке или сквере, это была часть водонапорной системы, обеспечивающей постоянный полив этих зелёных насаждений».

После смерти Сталина от помпезных архитектурных проектов отказались, но зелёные зоны остались, пусть и с более скромной планировкой. Да и в севастопольцах не пропало желание сделать город уютным и цветущим. На субботники, где разбивали клумбы, массово сажали деревья, выходили моряки Черноморского флота, работники предприятий, школьники и учителя, черкасовские бригады домохозяек. В городском архиве и музеях немало фотографий, где жители запечатлены с лопатами в руках.

«В период с 1952 по 1957 годы каждый год закладывалось от 20 до 30 тысяч деревьев и кустарников, — говорит Наталья Мильчакова, — максимальное количество посадок составляло в год 1 млн 400 тысяч экземпляров — такой цифры ни в одном субъекте России в послевоенный период не было, поэтому по количеству зелёных насаждений на душу населения Севастополь к 1961 году занимал первое место, у нас было 26 квадратных метров при норме 10».

«Тамара Александровна пишет: мы должны сделать город-сад, — добавляет Марина Соловьёва. — Исходя из этого, они планировали высаживать деревья, которые дают крону широкую, тенистые зоны отдыха, при этом будут устойчивы к жаре, к минимальному количеству влаги. Но ещё и фруктовыми деревьями, виноградниками засаживать Севастополь, придомовые территории, чтобы каждый, проходя по улице и во дворах, мог увидеть абрикосы, черешню, яблоки, алычу, и мы сегодня всё это видим».

Так, например, предлагалось утвердить план озеленения на 1959 год: высадить почти 55 тысяч деревьев и 64 тысячи кустарников. Про цветы нет ни слова, потому что они не влияют на показатель зеленых насаждений на душу населения, даже если в городе несколько тысяч клумб. Но, если рабочие руки были, то где взять саженцы в разрушенном войной городе?

«Везли отовсюду: город-герой Одесса поставлял эти величественные платаны, Днепропетровск, с Кавказа везли — какой город ни возьми, были крымские саженцы: Ялтинский Никитский ботанический сад», — рассказывает Наталья Мильчакова.

«Строились разные теплицы, бельгийского типа, крытые сверху, на много соток, со стеллажами, это всё готовилось к выращиванию цветочной рассады, — вспоминает Надежда Дятел, мастер цеха закрытого грунта предприятия „Парки и скверы“, бывший главный агроном совхоза „Декоративные культуры“. — Раньше совхоз не занимался ни кустарниками, ни деревьями — они просто выращивали цветочную культуру, срезочную культуру, комнатные цветы, потому что было 8 магазинов от этого предприятия по городу, где можно было купить срезанные или комнатные растения».

«Я бы хотела, чтобы в городе снова засияли розы. В то время было очень много роз, — это уже воспоминания Татьяны Мошан. Она, как и Надежда Дятел, работает сейчас мастером цеха закрытого грунта на предприятии „Парки и скверы“. — Был на площади Ушакова „Коралловый сюрприз“. Роза, которая начинала цвести с апреля-месяца и заканчивала уже в морозы. Декабрь-месяц, а она ещё цветёт. Хочется, чтобы город более насыщен был розами».

Клумбы как произведения искусства

Один из принципов озеленения в Севастополе — непрерывное цветение с марта до декабря. Цветочные рисунки на клумбах — традиция, сохранившаяся с советских времен. Узоры нужно было менять каждый год.

«У нас в те годы собирался художественный совет — 7-5 человек, которые рисовали, был инженер-декоратор, который давал нам снимки, и мы по этим снимкам с листа наносили непосредственно на цветник, на землю, — рассказывает Татьяна Мошан. — Делаем рисунки с клеенки, с разной фурнитуры, потому что это очень тяжёло каждый рисуночек перенести на землю».

«Клумбы должны быть очень яркими, поэтому мы подбираем такой перечень и семян, и растений, которые были бы яркими на клумбах, — добавляет Надежда Дятел, — чтобы город радовался, жители радовались, чтобы это было очень красиво».

На подпорной стене Матросского бульвара из цветов создавали портреты Нахимова и Ленина, непременно с политическими лозунгами той эпохи. В старых фотоальбомах севастопольцев и самих озеленителей немало фотографий на фоне фигурно обрезанных кустов. Лавровишня превращалась в птиц, дельфинов, якоря, тыквы и вазы: настоящие произведения садово-паркового искусства. Вечно-зелёных топиариев тогда ещё не было: только руки мастера и живое растение.

«Может, учителя перевелись, которые могут научить молодёжь стричь правильно, — предполагает Надежда Дятел. — Потому что к кусту нужно тоже подходить как к человеку, зная, что, если он не навредит ему, всё будет хорошо».

Чем больше сажаешь, тем больше приходится обрабатывать от болезней и вредителей. На вооружении озеленителей были цистерны на базе ГАЗ-53. Это не нынешние ранцевые опрыскиватели. Насекомые в ужасе разбегались уже при виде такой машины. Да и вредители, можно сказать, были свои, родные — зарубежные саженцы с чуждой нам энтомофауной начали завозить позднее.

«Брали польский материал, он весь заражённый лубоедом, и спасти такие растения практически невозможно, — переживает Татьяна Мошан. — Там надо уколы, специальные ядохимикаты вводить под кору, потому что если короед входит в кору, то этот входит вглубь луба, откладывает там яйца, и его практически не видно и тяжело вывести».

Ленинский сквер в два яруса и в два раза длиннее

На одной улице старались сажать деревья одного-двух видов, чтобы создать ощущение целостности. Так Нахимовский проспект стал аллеей шаровых акаций и платанов, Большая Морская — робиний и катальп. Сочетали листопадные и вечнозелёные деревья. Одним из главных критериев была их высота.

«У нас город входит в зону экстремальной жары, поэтому любая низкорослость не будет защищать население от пыли, от испарения, мы будем подвержены прямой солнечной нагрузке», — объясняет Наталья Мильчакова.

По причине низкорослости растений был отклонен и первоначальный проект сквера между библиотекой Толстого и художественной школой, выполненный архитектором Самбуровой. Ещё один — до конца неосуществленный — проект планировки Ленинского сквера, сейчас мы его знаем как сквер комсомольцев. Марина Соловьёва показывает проект архитектора Виктора Петропавловского: эта зелёная зона должна была протянуться до улицы Таможенной, то есть до нынешней треугольной площади перед банком «Россия».

«Этот склон планировали обустроить аллеями, скамейками для отдыха, и запланировано было определённое количество деревьев и кустарников именно на склоне и укрепление склона, и создание зелёного убранства этой территории, — показывает архивные документы Марина Соловьёва. — То есть, весь склон представлял собой вот такой своеобразный фасад центральной части города, если смотреть на него с прибывающих в Южную бухту кораблей».

Непосредственно берег Южной бухты у кромки воды тоже должен был стать прогулочной зоной, к которой спускались бы многочисленные лестницы с фонарями и скамейками. Там, где сейчас стоит памятник комсомольцам, Виктор Петропавловский планировал поставить пирамидальный обелиск славы. Вдоль аллей — бюсты русских и советских писателей, потому что в доме №27 по улице Ленина тогда находилась Морская библиотека. А про фонтан и бассейн мы уже рассказывали. Проект отклонило Управление по восстановлению Севастополя при Совете Министров СССР. Единственное, что от него осталось — ротонда со смотровой площадкой, правда, в плане архитектор называет ее аркадой.

Здесь планировалось возвести комплекс административных зданий Черноморского флота, но в начале 60-х трест «Севастопольстрой» забрал этот пустующий участок под дворец культуры строителей. Рядом вместо пирамидального обелиска поставили лаконичную стелу в честь тех, кто поднимал город из руин. В общем, на этом месте Ленинский сквер и оборвался.

Каким мог быть Комсомольский парк?

Зелёное кольцо оказалось разомкнутым не только в этом месте. Комсомольский парк тоже не дотянули до нынешней улицы Адмирала Октябрьского, хотя на месте бывшего Одесского оврага не предполагалось возводить здания — не было тогда таких строительных технологий, позволяющих возводить дома на насыпном грунте.

«Овраг представлял головную боль для местных врачей и санитарной службы, это была глубокая ложбина, по дну которой протекала зловонная река из отходов местных жителей, сливаемых из домашних хозяйств, — поясняет Марина Соловьёва, главный специалист отдела информации и использования документов архива Севастополя. — В городе было принято решение — овраг городской ликвидировать. Для этого самосвалами строительный мусор из разобранных завалов привозили туда, и таким образом засыпали этот овраг».

Планировку парка разработали архитекторы Ларионова и Меньшиков под руководством Павла Кумпана, который проектировал жилые кварталы по соседству — на улице Генерала Петрова. До 1966 года она называлась улицей Константина. Зелёное пространство должно было стать живым памятником молодым защитникам Севастополя, и за воплощение в жизнь этого проекта взялись комсомольцы Сталинского района города, потому парк — Комсомольский. Он сразу задумывался как семейный, детский — с аттракционами, игровыми зонами, спортивными площадками и опять-таки фонтаном.

«Вся территория парка в Одесском овраге была разбита на три секции: секция А, секция Б и секция В, — показывает на плане Марина Соловьёва. — И если с этими двумя первыми секциями, которые начинались от улицы Восставших и шли вдоль оврага, более-менее понятно, потому что это была пустая территория, здесь можно было что-то планировать, то секция В — район Артиллерийской бухты и площади, где еще оставались остатки Колхозного и Мелочного рынков — все это отводилось в далёкую перспективу до создания нового Центрального городского рынка».

Когда приступили к воплощению, уже сформировалась паромная переправа, она потянула за собой строительство подъездных путей и парковки, да городские постройки с другой стороны потихоньку откусывали территорию, отведённую под парк, что он так и не вышел к площади Ушакова.

Это лишь первое — самое маленькое зелёное кольцо, а их в Севастополе несколько. Во второе входят Малахов курган с Ушаковой балкой, скверы в Гагаринском районе, парк Победы, ну, а третий зелёный пояс преимущественно из хвойных пород создавали уже работники лесхозов вокруг всего города.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева, Инна Ермак, Иван Фролов

«Лестница эта, стоит дом — я таких не видела, мне показалось, дворец самый настоящий. Назвали его „Победой“, это очень хорошо, — вспоминает Тамара Максимовна. — Народу было очень много, шёл дневной сеанс, был „Тарзан в Нью-Йорке“. Достали билеты, посмотрели, и когда я зашла в зал, говорю: „Почему зал цветной, красный? Она говорит: „Тут и голубой есть!“»

Это был первый в городе кинотеатр с двумя залами. Это сейчас нас не удивить многозальниками, но тогда по требованиям пожарной безопасности больше двух киноаппаратных в здании быть не могло, более того — их всегда разделяло фойе.

«Технологически кино показывали на плёнке с помощью углей. Анод и катод, между ними электрическая дуга — огонь, то есть сварка, и подводит один человек всё время этот угольный стержень наверх, у меня они до сих пор сохранились и есть. Этот стержень прогорает, его постоянно подводят, а плёнка была ацетатная. Она вспыхивала, как порох. Чуть-чуть зазеваешься, и всё загорелось», — рассказывает Дмитрий Гарнега, директор ГАУКС «Севастополь кино».

«На тот момент очень много кинотеатров, которые горели из-за халатности киномехаников с одной стороны, а с другой, технологически плёнка была несовершенна, и она могла гореть сама по себе», — добавляет Сергей Шуневич, с 2004 по 2015 годы работавший главным инженером предприятия «Киновидеопрокат» Севастопольского городского совета.

Поэтому и кассы с сейфами находились в отдельном помещении — под фойе. И это было одним из условий при проектировании кинотеатров. Деньги должны были остаться целыми.

«Выручки были миллионные. Даже с производством машин это могло сравниться. Про спиртное, хлеб не говорю, это всё, это всем, — объясняет Дмитрий Гарнега. — Но раньше в кино было не попасть. Билеты стоили относительно недорого: 10, 30, 50, 70 копеек. Самый дорогой был в кинотеатр „Россия“, потому что он был широкоформатный. Но не попасть, потому что не было интернета».

Здание не выбивается из архитектурного ансамбля Большой Морской, но если вглядеться внимательнее, то становится понятно, это не пышный советский классицизм конца 40-х, где в архитектуре запечатлено торжество народа-победителя.

«Можно даже подумать, что это постройка 30-х годов. Она похожа на раннюю сталинскую архитектуру, более лаконичную, с меньшим количеством декора, с суровой симметрией, хотя бы посмотреть на эти квадратные в сечении колонны, большие плоскости стен, пустой фронтон, — предполагает историк, экскурсовод Степан Самошин. — Здесь от 50-х есть четыре медальона в картушах на левом и правом крыле здания с профилями солдата и матроса, которые даже несколько инородно выглядят, как будто их добавили в последний момент».

И в этом главная загадка здания. Есть версия, что проект кинотеатра был создан ещё до войны московским архитектором Ивановым, о котором в Севастополе мало что известно.

«Возможно, и фамилия ненастоящая, — рассуждает Сергей Шуневич, — поскольку человек во время войны был лётчиком, потерял две руки, и уже на гражданке занимался проектированием как архитектор. Как принято брать за основу, это проект Иванова, не знаем точно его имени-отчества, хотя пытались в своё время найти, но, к сожалению, пока это всё не увенчалось успехом».

Надо учитывать, что ни компьютеров, ни протезов, которые бы помогали чертить человеку без рук, тогда ещё не было. И версия, что это проект довоенный, созданный на стыке двух стилей: конструктивизма и неоклассицизма, выглядит по крайней мере логичной. А медальоны в картушах мог добавить уже Юрий Траутман, тоже фронтовик, в 1945 году назначенный главным архитектором Севастополя. Он же наверняка делал и привязку здания к местности, потому что его фамилия под проектом тоже значится.

Вот только осенью 1948-го, когда здесь начали расчищать площадку под строительство, Траутмана в городе уже не было: после Ашхабадского землетрясения его отправили восстанавливать столицу Туркмении. Ещё один архитектор, работавший вместе с Траутманом, Виктор Петропавловский считал, что суть стиля Севастополя в торжественных вертикалях. Кинотеатр «Победа» соответствует ему в полной мере. Эти его слова про стиль на всю жизнь запомнил Александр Лившиц.

«Он рассказывал об этой торжественной вертикали, что практически все здания в Севастополе послевоенные, довоенные, дореволюционные — на всех присутствует такой элемент, как колонна или что-то такое вертикальное, или окна выстроены как-то в ряд, что придавало зданию торжественности», — объясняет президент Союза строителей Севастополя Александр Лившиц.

Успеть за 45 дней

В Советском Союзе важные объекты обычно сдавали либо к майским, либо к ноябрьским праздникам. Кинотеатр «Победа» планировали открыть к 32-й годовщине Октябрьской революции. При этом в городе ещё толком не было жилья, не началось восстановление здания горсовета, и только-только достроили больницу. Но кино как инструмент образования и пропаганды было важнее всего. Уже шёл сентябрь 1949 года, и в тресте «Севастопольстрой» понимали, что не успевают достроить кинотеатр к 7 ноября. Спасти ситуацию должна была старший прораб Софья Алмазова. Этот момент вошёл в книгу её воспоминаний:

— Вот ваше новое место работы, — сказал начальник управления Проскуряков. — Пойдемте посмотрим.

Стены кинотеатра были возведены и почти полностью облицованы. Но внутри штукатурные работы лишь начались, лепка для зрительных залов и фойе не готова, полы не настланы, отсутствовала добрая половина крыши — только готовились стропила.

— Кинотеатр должен быть открыт через 45 дней, — подвел итоги осмотра начальник управления.

— Это очень сложно, — сказала я.

Одной из причин, почему Алмазова согласилась (хотя был ли у неё выбор?), стало упоминание Проскуряковым биографии архитектора Иванова. Вот, мол, человек потерял обе руки, но не сдался и вернулся в рабочий строй! Строителям кинотеатра — без преувеличения — помогал весь город: черноморцы, учащиеся фабрично-заводских училищ (ФЗО), коллективы предприятий, черкасовские бригады домохозяек.

«Каждый человек, независимо от того, имеет он какое-то отношение к строительству, к черкасовским бригадам, — рассказывает Сергей Шуневич, — считал своим долгом прийти и вложить частичку своего труда, чтобы быстрее был открыт этот кинотеатр».

«Что касается капителей, украшений на фасадах, в Инкермане были целые артели, причём на один дом брали одну артель, — говорит Александр Лившиц. — То есть нельзя было один подоконник взять у одной артели, а другой подоконник у другой. Разный камень, разная рука, немножко отличается. Поэтому, когда мастеровые ухватили один объект, они знали, что этот объект будет их до конца».

Из воспоминаний Софьи Алмазовой: «Подавляющее большинство в коллективе составляла молодёжь, вчерашние выпускники школ ФЗО. Поэтому и курьёзов в первые недели с ними случалось немало. Помнится, как плотники Михаила Кабалина по выданному им эскизу поставили стойки опалубки балок „вверх ногами“. Пришла я, глянула и не знаю, смеяться или плакать. Ведь дорога каждая минута, а здесь на переделку не один час уйдет».

Наследник «Ударника» и «Красного луча»

Это место на Большой Морской выбрали, скорее всего, потому, что недалеко отсюда до войны работал кинотеатр «Ударник». В 1941 году после немецких авианалетов здание серьёзно пострадало, и фильмы начали показывать в бомбоубежище. Там поставили 120 стульев и кинопередвижку. А в мае 1944-го, уже через два дня после освобождения города, в подвале 30-го дома по улице Ленина, был оборудован кинозал «Красный луч». Он мог вместить 500 зрителей — стояли просто скамейки без спинок. И пока строилась «Победа», севастопольцы смотрели кино здесь.

«К сожалению, там были помещения, не приспособленные для кинопоказа, ставилась однопостная киноустановка, которую приходилось через каждые 10 минут перезаряжать. В этот момент включался свет, зрители шумели и в то же время общались», — рассказывает Сергей Шуневич.

На месте будущего кинотеатра и сквера перед ним, по сведениям краеведа Евгения Чверткина, до войны стояли три жилых дома. На фотографиях 1944 года видно, что частично они уцелели. Но по каждому старому зданию специальная комиссия принимала отдельное решение: сносить или восстанавливать. Так соседнее строение, в котором когда-то находилась караимская кенаса, сохранили, а жилыми домами пожертвовали. Хотя в одном из них работала библиотека, основанная в начале XX века группой энтузиастов. Из неё потом выросла наша нынешняя центральная — имени Толстого.

«В 1900 году обратились к городским властям с просьбой передать им книжное собрание, которое было передано одним человеком городу и без дела лежало на Приморском бульваре в здании летнего городского собрания, — говорит Степан Самошин. — Они сказали, что готовы полностью взять на себя содержание библиотеки, но просили, чтобы город помог с помещением и приобретением книг. Так и произошло».

Здание стоит на склоне, и благодаря такому террасированию у него огромный и по площади, и по высоте подвал. Сейчас он не используется, а когда-то здесь работали художники, рисовавшие киноафиши для фасада. Более того, фундаменты дореволюционных домов полностью разрушать не стали. И кинотеатр периодически преподносит сюрпризы тем, кто в нём работает.

«В кассовом помещении под тяжестью сейфов деревянный пол со временем провалился. Мы обнаружили под ним из кирпича красного выложенный колодец глубиной метра два с половиной. Мы его перекрыли обратно, но для нас это было удивление», — вспоминает Дмитрий Гарнега.

Таврическая лестница как часть ансамбля

Где парковаться зрителям, приезжающим в кино на личных автомобилях? В 40-е годы об этом не думали. Небольшую стоянку — для вип-гостей (у простых смертных машин тогда и быть не могло) — предусмотрели наверху на улице Володарского. Но теперь таким — неоштукатуренным, цвета натурального инкерманского камня — кинотеатр видят только жильцы этой улицы. Таврической лестницы ещё не было — её построят только зимой 1952-го. Нетрудно догадаться, что работать здесь снова придётся бригаде Софьи Алмазовой.

Из воспоминаний старшего прораба: «Ровно половину лестницы — примерно 60 ступеней — следовало сдать ко дню выборов в местные Советы, то есть через 18 дней. Работали днем и ночью, установив прожекторы, несмотря на дожди и страшнейшую грязь. И сделали, но не половину лестницы, а все 110 ступеней! Лестница вышла красивая».

«Таврическая лестница — это часть бывшей Таврической улицы, которая была длиннее и соединяла две важнейшие улицы Севастополя — Большую Морскую и Екатерининскую. Т.е. нынешняя улица Людмилы Павличенко, спуск Сильникова — это всё Таврическая продолжалась, — поясняет Степан Самошин. — Таких удобных ступеней, как сейчас, не было, и недаром Севастополь в XIX веке ругали за эти крутые подъёмы, по которым очень трудно взбираться, где ещё было пыльно, а после дождя вообще грязно».

Но вернёмся в ноябрь 1949 года. Дни летели с ужасающей быстротой, вспоминает Алмазова, а работы ещё не были закончены. Перед сдачей строители трёх бригад двое суток не выходили из здания: устанавливали кресла (их тогда было 320 в каждом зале), закрепляли их, привинчивали таблички с номерами.

«Вот эти выдвинутые ограждения — там была вип-ложа, и вход в неё был сзади, там дверь даже осталась, — показывает Дмитрий Гарнега. — Адмиралы заходили оттуда. Она была полностью огорожена, была выделена особая вип-зона».

6 ноября 1949 года в кинотеатр пришли первые зрители. В одном зале для севастопольцев по билетам показывали фильм «Два бойца», в другом — для строителей «В шесть часов вечера после войны». Для тех, кто за 45 дней довёл до ума недостроенное здание без крыши, это было настоящей трудовой победой.

Из воспоминаний Софьи Алмазовой: «Перед началом праздничной демонстрации я встретила Проскурякова. Поздравив меня с днем Великого Октября, он сказал:

— Молодцы, в срок закончили работы. А ведь, если мне не изменяет память, кто-то утверждал, что это почти невозможно?

— Не помню такого, — рассмеялась я».

Это сейчас в обоих залах сцена закрыта экраном, а тогда до начала сеансов здесь проходили встречи с известными актёрами и небольшие концерты местных коллективов. В фойе играл оркестр. На этой фотографии видно, что стулья ставили прямо при входе. В залах справа и слева идёт кино, а здесь люди слушают музыку, которая (это поняли далеко не сразу) мешала просмотру фильмов. С тех славных музыкальных времён в кинотеатре сохранилось пианино. Возможно, в Севастополь его привезли немцы в годы оккупации, а после освобождения города оно осталось у нас как трофей.

В 2015 ко Дню Победы была восстановлена скульптурная композиция, которую создал Станислав Чиж ещё во время срочной службы на Черноморском флоте. Фигуры солдат перекликаются с фресками в фойе, но интерьеры были оформлены уже гораздо позже — когда в конце 50-х в искусство вернулся авангард. Все элементы должны были работать на имя, которое для кинотеатра — это очередная севастопольская легенда — якобы придумал лично товарищ Сталин. Видимо, как и для десятков кинотеатров в других городах страны, которые тоже строились в конце 40-х — начале 50-х и носят гордое название «Победа».

29 июля 1855 года в 10:00 в квартире начальника севастопольского гарнизона Дмитрия Остен-Сакена собирается военный совет. Крымская война в разгаре, армия союзников пытается прорваться в Севастополь. Командующий русскими войсками в Крыму князь Горчаков предлагает перейти в наступление, с генералами он обсуждает будущее сражение, которое войдёт в историю как Чернореченское.

На кадрах из фильма «Оборона Севастополя» военный совет ещё с участием Владимира Корнилова, но они передают, с каким жаром спорили военачальники на таких совещаниях. К 29 июля уже не будет в живых ни Корнилова, ни Истомина, ни Нахимова. Сам Остен-Сакен уже не верит, что защитникам гарнизона удастся переломить ситуацию, и предлагает немедленно отступить на Северную сторону, чтобы сохранить армию. Но в кармане у Горчакова письмо императора Александра Второго, а в нём строчки: «Я убежден в необходимости предпринять с нашей стороны наступление». Спорить с царём было не в характере командующего, и это высочайшее послание из Петербурга перевесило мнение полевых генералов.

«Мы знаем, это сражение завершилось трагически, мы убитыми потеряли больше 2 тысяч, а общие потери составили больше 8 тысяч, — говорит историк, экскурсовод Степан Самошин. — Это сражение было обречено с самого начала. Оно состоялось и предопределило в итоге финал обороны Севастополя, потому что на следующий день после него началась пятая бомбардировка, потом шестая, потом пал Малахов курган, но, по словам самого Остен-Сакена, мы бы всё равно оставили уже сами Малахов курган, потому что было очевидно после Чернореченского сражения, что невозможно удерживать южную сторону города».

Начало XIX века — купеческий особняк

Этот дом из числа тех, что Степан Самошин называет архитектурными матрёшками — то, что мы видим сейчас, уже третий облик здания. Графу Остен-Сакену оно не принадлежало, он лишь квартировал в двухэтажном особняке купца Алексея Красильникова, который во время Крымской войны предоставил свой дом военным. В каком году он был построен в этом престижном месте: на пересечении улиц Екатерининской и Адмиралтейской, образовав треугольную площадь, неизвестно.

Заведующая архивом Аппарата Законодательного собрания Севастополя Наталия Терещук, изучающая историю купеческих родов, предполагает: в 30–40-е годы XIX века. На тот момент в Севастополе было всего 2 тысячи строений.

«Алексей Красильников впервые появляется в городской управе в 1833 году, когда он баллотировался в члены городского магистрата, — рассказывает Наталия Михайловна. — Тогда голосовали шарами, и городское общество проголосовало за Алексея Красильникова 24 белыми избирательными шарами и 6 чёрными — неизбирательными. Интересен тот факт, что в 1833 году правом голоса в Севастополе обладали только 30 человек».

Алексей и Иван Красильниковы были сыновьями мясопромышленника Максима Красильникова, приехавшего сюда с территории нынешней Брянской области. В начале XIX века он избрался в севастопольский магистрат — судебный орган купеческого сословия. Сыновья построили более успешную карьеру на госслужбе, чем отец. В 1837 году Алексей Максимович стал городским головой, а его брат избирался на эту должность вообще 4 раза.

Купцы занимались еще и благотворительностью: участвовали в строительстве Адмиралтейского Николаевского собора, Владимирского на Центральном холме, Херсонесской и Инкерманской киновий — так называли монашеские коммуны.

«Когда после Крымской войны была создана специальная комиссия, которая выплачивала пособия от правительства за потери в Крымскую войну, то Алексею Красильникову было выплачено больше 40 тысяч рублей серебром, то есть, если это перевести на современное денежное исчисление — 50 миллионов рублей», — рассказывает Наталия Терещук.

Часто бывает: дед предприятие основал, дети добились его расцвета, а внуки разорили. По истории семьи Красильниковых такая закономерность тоже прослеживается. Долгое время после Крымской войны дом стоял полуразрушенным. Сын Алексея Максимовича Пётр сначала сдавал в аренду восстановленный первый этаж, но потом ему пришлось всё продать.

«В 1880 году владельцем ещё значится Пётр Алексеевич Красильников, — продолжает Наталия Терещук, — он как раз в середине 80-х годов пытался заниматься адвокатской практикой, но вот что-то у него не заладилось, и в сентябре 1888 года Симферопольский окружной суд выносит решение о продаже дома на Екатерининской улице и дворового места на удовлетворение долга, и покупатель нашёлся — дом купил Вильям Вильямович Друри, лекарь, статский советник. Жену звали Екатерина Алексеевна».

Скорее всего, это дочь Алексея Максимовича, и её муж, по сути, выкупил родительский дом своей супруги.

Конец XIX века — доходный дом

На фотографии начала XIX века видно, что особняк не просто восстановили, а достроили ему третий этаж. Он становится доходным домом, где наверху в аренду сдаются квартиры, а внизу — торговые залы. Надстроить ещё и четвертый этаж для своих перформансов хотели участники художественного кружка «Среда», сохранился рисунок их проекта.

«Сеансы, модные в эпоху Серебряного века, это литературно-музыкальные театрализованные вечера, которые обычно шли всю ночь. Изюминкой их были живые картины, когда члены общества наряжались в какие-то костюмы и что-то изображали, декламировали, — рассказывает Степан Самошин. — Сохранилось описание такой живой картины: студия художника, у него портреты, статуи, но всё это живые люди определённым образом одетые: статуи сходят с пьедестала, портреты выходят из рам и начинают что-то говорить».

Одним из основателей этого кружка был известный в Севастополе фотограф Михаил Протопопов, в фондах музеев немало его открыток с видами города и портретов жителей, сделанных в фотоателье Протопопова. Так что до начала первой мировой в этом здании собирался творческий бомонд Севастополя.

«По сведениям краеведа Чверткина, в ранний период в этом здании находились караимские магазинчики, кондитерская. Уже в период, когда владельцем был Друри, находилась здесь мастерская дамских шляп и модный магазин „Эсперанс“, ну, а верхние этажи сдавались в наём как квартиры. Здесь проживали и военные, и гражданские люди, одно время даже проживал будущий севастопольский градоначальник, капитан первого ранга Рогуля», — говорит Наталия Терещук.

Первая мировая — большевистское подполье

Каждая эпоха наложила свой отпечаток на здание — о первой мировой напоминает мемориальная доска: в оккупированном немцами белом Крыму действовал подпольный большевистский комитет. Его участники собирались в том числе и в этом доме, здесь жил Александр Вапельник.

Летом 1918 года он вернулся в родной Севастополь из Франции, где сражался в составе экспедиционного корпуса русской армии, да так самоотверженно, что получил орден Почётного легиона, высшую французскую награду. Выучил там язык, благодаря чему здесь начал вести агитационную революционную работу среди французских моряков. Вапельник хорошо знал и немецкий, потому общался и с солдатами германской армии — обсуждали политику и социал-демократические идеи.

«По профессии портной, возможно, он там держал мастерскую, и под логичным предлогом зайти к портному-закройщику к нему приходили на эту квартиру, — рассказывает главный архивист отдела информации и использования документов Архива Севастополя Марина Соловьёва. — Под угрозой ареста, а эта угроза возникла в 1918 году в ноябре-месяце, когда белогвардейской контрразведке удалось раскрыть склад с оружием большевиков. Многие большевики оказались под угрозой ареста, и Вапельник убежал в Одессу. Там он работал с французскими частями, был арестован Врангелевской контрразведкой и расстрелян в 1919 году».

В городском архиве хранится обоснование для установки на здании памятной плиты.

Советская власть дом муниципализировала, никаких частных магазинчиков и лавок в нём не осталось. Здесь размещались контора экспорта хлебопродуктов, Дортранс с гаражом и автомастерской во дворе. Если бы не Великая Отечественная война, мы и сейчас могли бы любоваться трёхэтажным особняком XIX века.

Восстановление после Великой Отечественной

Полуразрушенный, обгоревший после немецких обстрелов в 1942, к 1944 году он уже лежал в руинах. Если от соседнего здания — нынешнего дома №17 осталась хотя бы треть помещений, то процент сохранности этого комиссия оценила как равный нулю. Расчищать завалы здесь начали только в 1950 году, когда было принято решение, что именно на этом месте возведут новое здание Госбанка СССР.

«Банк до революции находился в собственном здании на Нахимовском проспекте, и переулок назывался Банковским. В этом переулке сейчас главный вход театра имени Луначарского, — говорит Степан Самошин. — После войны, хотя здание сохранилось неплохо — там даже были оконные рамы, но его, как и все остальные здания по чётной стороне Нахимовского проспекта решили разобрать, чтобы продлить Приморский бульвар. И вот новое место было выбрано здесь, это было восстановление или, скажем так, новая постройка с использованием подвалов и фундамента стен дореволюционного здания».

«Первоначально планировали завершить строительство за 12 месяцев, — добавляет Марина Соловьева, — рассчитали таким образом, что на реализацию первого этапа строительства, то есть, расчистку этого участка, отведённого под строительство, от разрушений, расчистку подвалов отводилось 34 дня при условии, что каждый день будут работать по 30 человек. На расчистку подвалов, на возведение стен 1 этажа рассчитывали потратить тоже около 30 дней из расчёта, что занято будет на стройке около 50 человек».

Но в итоге здание возводили пять лет: и рабочих рук не хватало, и с подвозом стройматериалов возникали задержки — Севастополь тогда весь был одной большой стройкой. После войны город решили восстанавливать по кварталам, и здесь запроектировали единое пространство, где рядом с банком находились бы жилые дома для его служащих и пожарная для быстрого спасения денег и ценностей в случае возгорания.

«Вот здесь на схеме мы видим, как по образцу жилкомбината №1 оборудовали — со всех сторон ограниченную жилой застройкой внутридворовую территорию: хозяйственные постройки какие-то, сады, ясли, игровые площадки, клумбы, цветники, зоны отдыха, — Марина Соловьёва показывает проект квартала. — В итоге это не получилось. Получились два разных квартала, разделенные между собой улицей Мичурина».

Торжественное здание без лишнего декора

Здание банка спроектировала Антонина Шувалова. Задачу ей поставили непростую: фасад должен быть торжественным, но архитектурных украшений минимум, чтобы соответствовал цитата: «высокому званию советского банка». Для проектирования спецпомещений архитектору надлежало использовать старые подвалы с толстыми стенами, сложенными из бутового камня, и учесть перепад высот на двух улицах: Ленина и Мокроусова, тогда она ещё называлась Таможенной. А при купцах Красильниковых и вовсе Адмиралтейской.

«Участок сам по себе представляет сложность для строительства, — поясняет Марина Соловьёва. — Перепад высоты с севера на юг около 3 м, перепад высоты над уровнем моря с запада на восток — 2 метра. Кроме того, это здание должно было вписываться в общий ансамбль, а к этому времени уже сформировался общий архитектурный стиль улицы Ленина — классицизм с элементами сталинского ампира. Причем сталинский ампир в Севастополе не был таким монументальным, помпезным, как в Москве, Ленинграде, он был по-севастопольски домашний, уютный такой».

«У дома очень сложная форма. Он не прямоугольный, не круглый, это как бы сегмент окружности что ли, — уточняет Степан Самошин. — Он весь изгибается. Кроме того, у него сводчатый потолок, и всё это украшено лепниной. По периметру антресолей стоят колонны с ионическими капителями, и всё это выглядит так, как будто здесь не деньги должны считать, а звучать классическая музыка».

В некоторых документах можно прочитать, что Антонину Шувалову вдохновила колоннада Графской пристани, но Марина Соловьёва показывает первоначальный проект, где колонн на входе всего 4, а две наполовину вошли в стены, и у них нет венчающей части — капителей, а вместо массивного карниза, похожего на крышку фортепиано, — портик с гербом Советского Союза.

«Заказчики отмечали: несмотря на то, что здание по объёму превысило в 1,5 раза запланированный объём строительства, у них вызвало недовольство маленькое помещение входа, вестибюля. Большой операционный зал соответствовал требованиям, кассовое операционное помещение соответствовало, — рассказывает Марина Соловьёва. — Общая площадь кабинета для руководителя банка около 34 кв. м, помещения для архива — около 34 кв. м, то есть они изначально позаботились о создании условий для сохранения своих документов».

Понятно, что от старых интерьеров, которые можно увидеть на фотографиях 70-х-80-х, остались лишь фрагменты, и чудо, что они пережили украинский период, когда здание переходило от одного банка к другому. Сохранилось советское панно в столовой. Когда-то для коллектива Госбанка здесь готовили обеды, сейчас это уже просто комната приёма пищи. С пачками денег кассиры и инкассаторы уже не фотографируются, большинство советских несгораемых шкафов в хранилище стоят пустыми: такого объёма наличности сейчас нет. Ещё лет 10 развития современных технологий, говорят в банке, и молодёжь вообще не будет знать, как выглядят монеты и бумажные купюры.

Наследие Шуваловой и Кумпана

Кроме фасадов здания банка и его интерьеров, Антонина Шувалова одновременно проектировала и соседний жилой дом. И здесь уже не придерживалась никаких строгих канонов.

«В нём я, наоборот, вижу что-то женское: раковины, гирлянды провисающие, там красивые даже слуховые окна на чердаке, — говорит историк Степан Самошин. — Но особенная его изюминка, её видно с обратной стороны, со стороны Южной бухты — это круглые, как огромные циферблаты, окна подъездов. Замечательное здание, тоже стоит с использованием фундамента и даже, может быть, частично стен дореволюционного дома».

Вместе с мужем Павлом Кумпаном Антонина Шувалова работала над восстановлением Севастополя 12 лет: с 1946 по 1958 годы, и, возможно, трудилась бы и дальше, если бы не башня жилого дома для работников хлебокомбината по улице Пушкина. Архитекторам хотелось, чтобы она перекликалась со шпилем Матросского клуба.

«Очень красивое здание, но именно после его постройки они вынуждены были покинуть Севастополь, — констатирует Степан Самошин, — потому что основание этой башни выступает за красную линию, там до сих пор узкий тротуар, и вышел скандал. Даже всерьёз обсуждался вопрос сноса этой башни, разборка здания. К счастью, этого не произошло, но эти талантливые архитекторы покинули наш город».

Как пишет профессор Московского архитектурного института и СевГУ Елена Овсянникова: «Однако, город, благодаря их настойчивости, приобрёл несравненный силуэт со стороны железнодорожного вокзала, при подъёме от него в центр». Антонина Шувалова и Павел Кумпан проектировали целый квартал между Центральным рынком и Комсомольским парком: и там тоже угловые башни.

Автор величественного дома с колоннами и античным портиком на площади у Малахова кургана — тоже Антонина Алексеевна. Мы знаем, какие здания она спроектировала, но ничего неизвестно о том, как сложилась её судьба после отъезда из нашего города. У каждого из её домов свой неповторимый и легко узнаваемый облик, но такой богатой истории, как у здания на улице Ленина, нет. Ему повезло с биографией и репутацией, с жильцами и владельцами и самое главное, что сведения о них история для нас сохранила.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева, Иван Фролов, Инна Худокормова

Если бы послевоенный Севастополь восстановили по плану Григория Бархина, то главный городской театр выглядел бы иначе. Ещё более торжественным, чем нынешнее здание, но при этом и тяжеловесным. Его проект создал человек, имя которого в нашей стране знает каждый архитектор — Иван Жолтовский. К середине 40-х он уже был академиком и признанным мэтром советской архитектурной школы, работающим в стиле неоклассицизма.

Вот оно — севастопольское несбывшееся из фондов музея обороны. По фасаду — 21 колонна с пышными коринфскими капителями и статуями на крыше. Два монументальных яруса оправдывают двойное назначение здания.

«По проекту Жолтовского, на первом этаже должен был быть драматический театр, там, по-моему, что-то около 600 мест, а в верхней части — концертный зал на 400 мест, — рассказывает Инна Островская, главный научный сотрудник отдела „История России“ музея обороны Севастополя. — Таким образом, здание театра, которое он проектировал, должно было вместить в себя два полноценных театра в центре города».

Но времени и денег на возведение этого грандиозного сооружения после войны не было, слишком много всего нужно было восстановить в Севастополе — и от концертного зала отказались. Создать новый проект поручили Валентину Пелевину, московскому архитектору, который до 1941 года работал в Управлении строительства Дворца Советов на месте взорванного Храма Христа Спасителя и проектировал большой зал — в виде амфитеатра на 21 тысячу мест. Всё это тоже осталось в несбывшемся.

«Эта история повторяется с половиной архитекторов, работавших над восстановлением Севастополя: когда мы знаем, что они построили, но не можем найти биографию, — говорит Инна Островская. — Самое известное его изображение взято из базы данных „Память народа“, где он числится как участник ВОВ. По-моему, он на бомбардировщике летал на Западном фронте. И даже наградных листов нет».

Проектом театра на восемь тысяч квадратных метров Пелевина было не напугать. Для сравнения, площадь Дворца Советов была больше в 11 раз. Валентин Васильевич создал продуманное здание, удобное не только для зрителей, но в первую очередь для цехов и актеров — с довольно просторными репетиционными залами и гримерками, куда потом поместились душевые кабины.

Под покровительством «богини Луначарской»

«Мы сейчас с вами находимся в самом большом производственном помещении, может быть, в самом светлом, — актёр и режиссёр театра Николай Нечаев показывает бутафорский цех. — Оно находится в самой высокой точке театра и самой недоступной — это примерно шестой этаж театра. И мы находимся с вами на высоте 16 метров от уровня планшета сцены».

Николай Нечаев стал для нас проводником по закулисью — он интересуется не только историей здания, но и всей технической составляющей, без которой не будет магии театра. Как раз из полукруглого окна бутафорского цеха в неожиданном ракурсе открывается «богиня Луначарская», так называют её севастопольцы. Это не Мельпомена, как можно было бы подумать. Для города, пережившего две героических обороны, была отлита статуя Ники — богини Победы. Модель создана в мастерской Георгия Мотовилова, автора памятника Чехову в Ялте и многих скульптур Московского метрополитена. Но это уже, как говорится, вишенка на торте. Установку Ники и закладку первого камня в основание театра разделяют семь лет. Его торжественно заложили 30 апреля 1950 года.

Из воспоминаний начальника участка Софьи Алмазовой: «Ветеран сцены, заслуженный артист РСФСР Михаил Викторович Горский опускает в котлован свинцовую плиту, на которой выбита дата закладки театра, имена будущих строителей, авторов проекта. В контейнере подается бетон. С этой минуты начинается строительство. Такой интересной и сложной стройки, как сооружение драмтеатра в Севастополе, у меня не было. Не скрою, было страшновато: а вдруг не справлюсь?»

«У восстановления Севастополя женское лицо, — считает Инна Островская. — Мы говорим о начальнике участка Софье Дмитриевне Алмазовой, а была ещё прораб Лидия Рузина. Чем она занималась? А у неё главный участок был арматурный. Она разбиралась в чертежах по арматуре, где какая арматура. Именно благодаря ей была создана вращающаяся сцена, балконы второго яруса. На одной фотографии мы видим: Рузина и одни мужчины, с арматурщиками беседует».

13-метровый поворотный круг сцены был смонтирован таким образом, чтобы двигаться в трёх режимах: медленно, быстро и в среднем темпе. Он запускается с пульта помощника режиссёра.

«В поворотном круге есть люк, в каких-то спектаклях он тоже используется. По задумке режиссёра он может оказаться в любой части сцены, и оттуда может внезапно появиться артист или, наоборот, провалиться в подземелье», — объясняет администратор театра Ольга Давыдова.

Давайте вспомним: проект театра создавался в конце 40-х, на старте гонки вооружений. США уже испытали и применили в Японии ядерную бомбу. И здание с массовым пребыванием людей не могло быть сдано без убежища, причём противоатомного: с герметичными дверями, системой тамбуров, фильтро-вентиляционными установками, чтобы укрывшиеся могли избежать радиоактивного заражения.

«Белая труба — это мы подаем воздух, жёлтым цветом отмечен тот воздух, который берётся с наружных колодцев, которые закрыты, находятся немножко под землёй, чтобы не было грязи, — показывает Александр Гургенидзе, заместитель директора по техническим вопросам и безопасности. — По этим трубам они попадают в систему фильтрования, которая имеет возможность принимать, отдавать воздух, подавать его в разные стороны».

Система в рабочем состоянии: несколько лет назад фильтры поменяли. Никто тогда не думал, что убежище будет использоваться по прямому назначению. Во время ракетной опасности спектакли прерываются, и зрители, артисты, работники театра спускаются под землю. Количество стульев рассчитано на аншлаг в зрительном зале. В конце 40-х была запроектирована и противопожарная система: у театра есть собственное хранилище воды. И его объём тоже был рассчитан советскими инженерами.

«Подача воды на эти системы происходит как из Водоканала, так и из двух ёмкостей, расположенных снаружи здания, общим объёмом 250 кубометров. Для чего они нужны? Если вдруг не будет воды в системе водоснабжения города, система пожаротушения рассчитана на то, что она обязательно должна провести какой-то объём тушения, у него есть срок. Эти 250 кубов как раз и были рассчитаны, чтобы выполнить свой функционал в системе автоматического пожаротушения», — объясняет Александр Гургенидзе.

Итальянская дуга и театральное светило

При взгляде с проспекта Нахимова открываются четыре этажа, но на самом деле их семь. Это становится понятно, если смотреть со стороны моря: здание построено на перепаде высот.

«Вот мы с вами входим в склад, где хранятся декорации. Высота этого помещения девять метров, оно поддерживается порядка 14 колоннами. Над нами находится зрительный зал», — продолжает экскурсию по закулисью Николай Нечаев.

В зрительном зале 696 мест, и проектировщику нужно было рассчитать, чтобы с каждого было видно и слышно происходящее на сцене. И здесь Валентину Пелевину снова помог опыт работы над большим залом Дворца Советов. Сейчас монтируются декорации к «Мастеру и Маргарите» — вечером Николай Нечаев выйдет на сцену в образе Воланда.

«Видите, такая дуга? Она называется итальянская подкова. Небольшое закругление необходимо для того, чтобы голос артистов, которые говорят со сцены, которая находится в той стороне над нами, отражался от этой дуги и был объёмным», — объясняет Николай Нечаев.

Отдельного внимания в зале заслуживает люстра, изготовленная на Московском заводе художественного литья и обработки металла. 120 ламп. Хрусталь и бронза. Она предназначалась для Московского метрополитена, а в итоге стала театральным светилом — так её называют те, кто каждый год в начале нового сезона возвращает люстре её сияние.

«Мы ставим в партер деревянный помост, люстра спускается с театрального чердака, и происходит целый ритуал нашего театра, когда в помывке, в приведении её в порядок принимают участие и артисты театра, и те, кто долгие годы работает здесь», — рассказывает администратор Ольга Давыдова.

В августе 1957-го накануне открытия театра в газете «Слава Севастополя» вышел репортаж-экскурсия: «Хрустальные люстры, канделябры, бархат и позолота — всё это несомненно поражает своей красотой. Потолок расписан чудесными фресками, причём рисунки их выполнены так, что создают впечатление объёмности, рельефности. Вот поднялся тяжёлый железный противопожарный занавес, и мы увидели сцену. Это большая гладкая площадка, величина которой достигает 400 квадратных метров».

Большой концертный зал под крышей, как в проекте Жолтовского, драматическому театру, может быть, и не нужен, чтобы не смешивать виды искусства, но о третьей сцене здесь уже задумались. Под вторую — малую — переделали одно из помещений, когда директором театра был Вадим Елизаров. Новым театральным пространством могли бы стать помещения бывшего ночного клуба, в украинские времена работавшего в цоколе здания.

«Здесь планируется не просто, предположим, зрительный зал, а здесь сцена — нет! Здесь будет так называемая сцена-трансформер — всё пространство будет игровое, а в зависимости от замысла режиссёра зрительный зал будет выставляться там, где будет нужно режиссёру. Поэтому пространство должно быть многофункциональным», — рассказывает Николай Нечаев.

«Это ещё очень важно для артиста, потому что любое новое пространство заставляет выйти артиста за рамки тех выразительных средств, которыми он уже владеет, — продолжает мысль Николая главный режиссёр театра Григорий Лифанов. — Поэтому в проекте реконструкции театра у нас есть третья сцена. Но, если допустим, не будут выделены большие средства на модернизацию нашего театра, мы своими силами приведем это пространство в порядок и всё-таки начнём».

Здания-предшественники

История здания начинается с апреля 1950-го года, с закладки плиты, но сам театр, конечно, старше. В народном музее, расположенном у входа на второй ярус зрительного зала, выставлен приказ начальника городского управления культуры от 2004 года считать датой основания учреждения 15 сентября 1911 года. Именно тогда на Приморском бульваре торжественно открыли Большой художественный театр «Ренессанс». Здание круглой формы, потому что изначально строили его как скейтинг-ринг. В начале XX века модным развлечением стало катание по кругу на роликовых коньках. Здесь же выступали и приезжие артисты, самый известный из которых, пожалуй, Александр Вертинский. «Ренессанс» ещё называли зимним театром — летний уже существовал.

В народном музее собраны предметы, связанные и с тем, и с другим. Шаляпин, например, в «Ренессансе» никогда не выступал, только в летнем театре или на эстраде «Ракушка», но один из самых драгоценных экспонатов музея — преподнесённая певцу муаровая лента от Благородного общества народных университетов Севастополя.

«Потом его на руках унесли. Он счастливый, красивый, и ему надели вот эту ленту через плечо: алую муаровую. Её нам привезла дочь из Парижа — сам-то он уехал тоже во Францию, там и скончался», — рассказывает Галина Перминова, директор народного музея театра.

Вообще театр мог претендовать и на ещё более раннюю дату — 1842 год, когда антрепренёр из Малороссии Даниил Жураховский построил в Севастополе в районе нынешней площади Ушакова каменное здание театра. Выбор места по соседству с 4-м бастионом и погубил это здание в Крымскую войну. Восстанавливать его не стали.

Но благодаря тому, что строилось оно при участии флота и адмирала Лазарева, то включить его в свою историю логичнее было бы другому театру — имени Лавренёва. Вообще, если отойти от всех предшественников, то учреждение культуры под названием драматический театр имени Анатолия Луначарского появилось в Севастополе в декабре 1920 года, после установления советской власти.

Советский ренессанс Леонида Собинова

Когда здесь ещё стояла армия Врангеля, в город приехал Леонид Собинов, бывший директор Большого театра России. Его сыновья — к тому моменту уже 20-летние — были белогвардейцами. Младший месяц назад умер от ран в Мелитополе, старший хотел из Крыма уехать в эмиграцию. Леонид Витальевич, чей тенор звучал с оперных сцен Милана, Мадрида, Берлина, Парижа, наверное, нашёл бы работу в чужой стране, но он не поехал с сыном, а остался в Севастополе.

Леонид Собинов пришёл в городской ревком, и его назначили начальником подотдела искусства при отделе народного образования. Советский театр, в отличие от дореволюционного, должен был не развлекать и зарабатывать деньги, а просвещать и воспитывать. В свое время Собинов окончил юридический факультет МГУ, и образование позволило ему заняться организационной работой: как общественник он создал клуб и народную консерваторию, а как чиновник — театр, получивший имя в честь наркома просвещения молодой советской республики.

«У нас еще был 1921-22 — голод, топливный кризис, и вот во всём этом театр должен был сформироваться как административная система, должен был позаботиться о том, чтобы у города была постоянная труппа, чтобы актёры были обеспечены, а не так, что сезон закончен — идите на три стороны, — говорит главный научный сотрудник отдела „История России“ музея обороны Севастополя Инна Островская, — и всё это давала организация советского театра, у истоков которой стоял Леонид Витальевич».

О здании «Ренессанса», в котором открылся театр имени Луначарского и появилась первая постоянная труппа, напоминают только подземные туалеты напротив Аквариума. Новая война лишила город ещё одного театрального здания. После Великой Отечественной при обустройстве Приморского бульвара не стали восстанавливать дома на чётной стороне проспекта Нахимова, тем более, что в круглом скейтинг-ринге потребности уже не было. А в полноценном здании театра — была.

Актёрской труппе, которая после освобождения Севастополя давала представления в кузове машины, летом 1945-го выделили зал в здании Главпочтамта на Большой Морской.

«И уже через год после того, как они проработали в здании Главпочтамта на четвёртом этаже, они переезжают на площадку клуба, который располагался в храме Петра и Павла на Центральном городском холме, — рассказывает Инна Островская. — Вы представляете, у них туалеты только через три года появились — ни в самом театре, ни в окрестностях их не было. Это была большая проблема. Театр находился на холме, освещения не было, подъезда не было. Если гололёд, то уже невозможно было туда населению взобраться, транспорт отказывался доставлять зрителей к театру. Они массу проблем испытывали».

Уже тогда директор театра Борис Горский — важно не путать его с актёром Михаилом Горским — начал собирать экспонаты для будущего народного музея и ходатайствовать о строительстве нового здания. Его возводили семь лет.

«Какое здание в Севастополе является самым красивым? — рассуждала газета „Слава Севастополя“. — До недавнего времени любой севастополец ответил бы так: Ну, конечно же, гостиница! Но теперь прежде, чем ответить, он бы призадумался. У гостиницы появился соперник. Он вырос подле неё, вторгнувшись в зелень нового сквера — продолжения Приморского бульвара. Этот новый красавец — здание городского драматического театра имени Луначарского».

Одним из первых посетителей — за три недели до официального открытия — стал маршал Советского Союза Георгий Жуков. Экскурсию для него проводила Софья Алмазова. Кто, как не она, знал каждое помещение, каждую конструкцию в огромном здании? Торжественное собрание в театре 10 сентября 1957 года было для неё событием и радостным, и грустным одновременно.

«Сверкали лаком поручни кресел, изготовленных и смонтированных работниками одной из львовских фабрик, — вспоминала Софья Алмазова. — Переливалась всеми цветами драпировочная шёлковая ткань, которую прислали столичные ткачихи. Со сцены чествовали севастопольских строителей, выдержавших экзамен на „отлично“. Комиссия приняла объект без единого замечания, не отметила ни одной недоделки. А мы сидели грустные и притихшие. Вероятно, от того, что в эту стройку каждый из нас вложил частицу своего сердца и нам было жаль расставаться со ставшим нам родным зданием театра».

Два десятилетия спустя из этих же строителей Алмазова соберёт уже реставрационную бригаду, и они вновь вернутся на знакомую стройплощадку к своему любимому детищу и, по воспоминаниям Софьи Дмитриевны, будут работать так же «легко и весело», как в 50-е.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Михаил Шурмель, Светлана Баева

Газета «Крымский вестник», октябрь 1910 года:

«Инспектор училища господин Хрущёв, тронутый молитвами и стенаниями родителей, предпринял в городской управе ходатайство, то есть он представил расчёт, по которому для создания параллельного класса требуется всего-навсего 336 рублей и классная мебель; все остальные расходы возможно покрыть из сумм, которые поступают от родителей за право учения. Неужели городскую управу не соблазнит столь превосходный случай сделать истинно доброе дело?»

«Это здание уже 50 лет функционировало, было открыто практически после первой обороны, — рассказывает о доме Климовой директор гимназии № 1 Виктор Оганесян, — Оно уже устарело, а город рос, мест не хватало, популярность у нашего учебного заведения тогда уже была высокая, и вот город принял решение построить новый корпус».

Свободный участок в том же году находят на Соборной — такое название раньше носила улица Суворова. И он был в два раза меньше, чем та площадь, которую занимает гимназия сейчас. Корпус возводят по проекту архитектора Владимира Чистова — он в это же время завершает строительство Института физических методов лечения на Корниловской площади.

Но детские голоса в здании зазвучат только в следующем десятилетии. Новоселье отменит Первая мировая война. В 2024 году гимназия собирается отметить своё 110-летие, а в 2028, возможно, уже 200-летие. Нужно лишь доказать, что это учебное заведение можно считать правопреемником не только училища в доме Климовой, но и более раннего уездного училища для детей дворян, купцов и чиновников в особняке купца Морозова. А такую цепочку историк, председатель Севастопольского клуба любителей истории города и флота Олег Доскато прослеживает: «Первое именно гражданское учебное заведение для мальчиков было создано в 1828 году благодаря купцу Морозову, который имел сына в школьном возрасте. И он создал условия для него и помог определённое количество детей обучить».

Образование тогда было делом не государственной важности, а, скорее, родительской предусмотрительности. Купец Морозов в 1828 году открыл для двух десятков учеников свой дом, купил учебники и мебель, нанял учителей. Его училище работало до Крымской войны и было восстановлено после неё.

Пока же годом рождения в гимназии считают 1914, пусть не фактическое начало работы, а окончательное завершение строительства. Хотя одна старая фотография наводит на раздумья.

«Есть фотография 1944 года: вот этот фасад, главное здание полуразрушенное, выгоревшие окна, нет крыши. И четко просматривается 1912», — говорит Виктор Оганесян.

Строители, скорее всего, увековечили в камне завершение работ. Хотя комиссия здание тогда не приняла. Выяснилось, что из-за высоких грунтовых вод отсыревает угол, выходящий на Соборную. Та школа официально называлась Высшим начальным училищем, сокращенно ВНУ. А её ученики — ВНУчками. С ударением на «А». Это уже, конечно, неофициально.

«Это главный вход в школу, который был в 1914 году, мы попадаем в холл 14 года, — Виктор Оганесян проводит небольшую экскурсию. — Пустое пространство, которое выделили под школу, было неровным. Здесь скала, и вот на этой скале построили полкорпуса. Вот сейчас мы, вроде, вошли в здание, но оказались не на первом этаже и не на втором, а посередине».

«То старое здание для нас было таким таинственным, что мы пытались туда пробраться, посмотреть, что же там. И вот эта лестница, этот вход — казалось, что мы находимся в каком-то сказочном замке, и там какие-то тайны в том здании находятся», — вспоминает Татьяна Желонкина, выпускница школы № 1 1966 года, а сейчас учитель английской языка.

«Здание безупречно белое, как, знаете, сияющее! Коридоры светлые, пронизанные солнцем, просторные классы, — описывает свои ощущения Виктор Миронцев, учитель информатики в 1990–2000 годы, выпускник школы 1964 года. — Было время: в Севастополе многие жили в подвалах, дома не сохранились, а подвалы — да. Вот мы несколько лет жили в подвале. А тут в школе ни одного треснутого стёклышка! Вот такая мелкая деталь, но до сих пор помню».

Две буквы «Г» сложили в одну «П»

Татьяна Желонкина и Виктор Миронцев в конце 50-х — начале 60-х учились уже в другом корпусе, симметрично пристроенном после Великой Отечественной войны. То есть строители восстанавливали уцелевшее старое и возводили новое здание — на месте двух разрушенных жилых домов.

Ещё одна выпускница тех лет Елена Витковская помнит проезд между корпусами, через который машины с продуктами заезжали в школьный двор.

«В буфет привозили готовую еду, — рассказывает Елена Васильевна, — там уже было всё готовое в таких больших алюминиевых ящиках грохочущих — это в памяти осталось».

Фотографии 1955 года: первоклассница Елена с подружками и учительницей на фоне П-образной арки. Зданию справа всего лишь год. Вообще этот корпус, по диагонали от Владимирского собора, строили как самостоятельную школу. Ей планировали присвоить порядковый № 8.

«Буква Г — старая школа, Высшее начальное училище. Такое же синхронное строение — школа № 8. Вдруг осознали, что не нужно двух школ на одном пространстве. Вы представляете, что было бы на общем дворе, если бы выходили ученики разных школ? Всегда же конфликты возникают, — говорит Виктор Оганесян. — А потом как проводить линейки в общем дворе? И тогда решили, что должна быть одна школа, и уже тогда в готовых стенах, этих мощных, внешних пришлось пробивать проходы».

Виктор Оганесян называет их порталом времени: из царской эпохи — в советскую. Темпы строительства в городе после войны были стремительными. О пришкольном стадионе тогда не думали, главное — стены стоят. И физкультурой в тёплое время года занимались на поле за собором. Сквер с аллеями разбили только в 1957 году, когда здесь снесли руины ещё одного учебного заведения — женской гимназии Ахновской — и воздвигли памятник Ленину.

«Мы выходили на физкультуру на это место. Большое было поле, без травы, просто земля пыльная», — вспоминает Елена Витковская.

Она представитель одной из самых длинных ученических династий, в которой кроме неё самой, дочь, сын, внук и внучка, а также мама Мария Сергеевна (в девичестве Мякота) и её старший брат Александр.

«Александр Сергеевич, или дядя Шура, как мы все его называем до сих пор, учился здесь 7-8 лет в школе-семилетке. Тогда это была школа имени Ушинского I–II ступени. Это было во второй половине 20-х годов, — рассказывает дочь Елены Витковской Анна Селиванова, выпускница школы 2000 года. — А бабушка была на 10 лет моложе и училась в конце 20-х -30-е годы. В 1943 году Александр Сергеевич Мякота влился уже в коммунистическую подпольную организацию в тылу немцев под руководством Василия Ревякина. Но март–апрель 1944 года — трагическое время для севастопольского подполья, поскольку в результате предательства организация была разгромлена, и около 60 активистов-подпольщиков были расстреляны. К сожалению, в это число вошёл и наш дядя Шура».

В годы войны дети учились в подземных школах, а в этом здании, по воспоминаниям участника второй обороны генерала Евгения Жидилова, размещалось общежитие для военных.

Память о визите императора сохранила лишь газета

В годы же Первой мировой здесь находился эвакуационный госпиталь Красного Креста, где раненых навещал император Николай II.

«Он обошёл, с каждым побеседовал, он склонный был к общению, такой был доступный. Императрица оставляла даже какие-то подарки раненым. На улице очень много людей собрались, узнали, что они едут — приветствовали. Никто не думал, что это будет последнее посещение Севастополя», — рассказывает об императорском визите Олег Доскато.

Газета «Крымский вестник», февраль 1915 года: «В коридоре второго этажа были выстроены для встречи государя-императора 19 больных нижних чинов, эвакуированных из действующей армии, а впереди были расположены ещё пять нижних чинов, раненых. Государь-император изволили милостиво опрашивать последних и наградил их Георгиевскими медалями. Во время осмотра госпиталя, продолжавшегося около получаса, объяснения государю-императору имел счастье давать старший врач Е. Э. Иванов».

«Мне удалось найти фотографию где-то в недрах Интернета, что он посещает какой-то лазарет, он отдалённо напоминает своды нашей школы, — строит предположения Татьяна Желонкина. — На первом этаже был лазарет для низших чинов, а на втором — для офицеров».

Мечта Олега Доскато, чтобы память о том высочайшем визите хранила мемориальная доска на фасаде.

Встречая императорскую семью, звонили колокола Владимирского собора. Он всегда привлекал внимание учеников — особенно в послевоенное время. Полуразрушенная тёмная громада с крестом. Большевики его не снесли, потому что координаты Севастополя в международной лоции Чёрного моря — это координаты Владимирского собора. Ученики знали, что там когда-то были похоронены знаменитые адмиралы, и предпринимали вылазки, чтобы увидеть надгробные плиты.

«Когда мы туда проникли, жаль на это было смотреть. Там внутри такие красивые колонны, и голуби жили. Оставили после себя следы везде. Дырища была огромная с восточной стороны чуть ниже купола, — рассказывает Елена Витковская. — Почему-то, когда мы проходили Короленко „Дети подземелья“, именно наш собор мне представлялся как декорация».

О таких вылазках всегда становилось известно руководству школы, проводились профилактические беседы, но каждое новое поколение школьников снова пыталось проникнуть в тайны собора. Воспитывали учеников не только учителя. Виктор Оганесян показывает некогда страшное место — перед выходом на чердак. В 30-е годы приглашение сюда было покруче вызова в кабинет директора.

«Неформальные лидеры школы, авторитеты школы здесь собирались, обсуждали новости, наказывали провинившихся, — рассказывает Оганесян. — В народе называлось это место, современным языком говоря, „стрелка“. Если происходил какой-то конфликт, они сюда приходили, курили сигареты в здании школы, благо, никто не видит, здесь тихо. И решали свои пацанские проблемы».

Школа не отпускает

У мальчишек 60-х уже другие воспоминания. Старшеклассники собирались в школьном гараже. В этих мастерских сейчас проходят уроки труда, а тогда преподавали автодело. После двух лет обучения ребята получали сертификат автослесаря 1 разряда. Водить машину их тоже учили.

«ГАЗ-51 — это огромный грузовик, начинали мы ездить по площадке этого двора, это было самое интересное: трогание с места, задний ход, и потом выезжали даже на дорогу, — делится воспоминаниями Анатолий Токарев, выпускник 1967 года. — Мы уже в 16 лет могли управлять достаточно громоздким автомобилем. Естественно, мы водительские права не получали, правила дорожного движения не изучали, но вот навыки управления автомобилем уже имели».

Татьяна Желонкина и Виктор Миронцев вернулись в родную школу преподавать. В 90-е Виктору Григорьевичу вместе с Виктором Оганесяном пришлось ломать стены для ещё одного портала — только уже в мир современных технологий. Благодаря энергии и настойчивости двух Викторов информатику в первой школе начали изучать не на пальцах, а на компьютерах.

«Требования санэпидемиологические тогда были очень строгими, гораздо строже, чем сейчас. Они касались площади, освещения, вентиляции и объёма воздуха, чтобы учащиеся дышали. Стали мы с Виктором Альбертовичем ходить по всей гимназии и такого помещения не нашли, — рассказывает Виктор Миронцев. — Виктор Альбертович, придётся рубить стену! Он говорит: срубим. И срубили. Пыль, шум, конечно. Стену срубили и вошли в эти допустимые требования».

Бывали в коридорах школы, к тому моменту уже ставшей гимназией, и те, кто вообще никакого отношения ни к образованию, ни к воспитанию не имел. Эти истории связаны с зимним садом, который вырастила бывший учитель труда Нина Рубцова. Её стараниями школа превратилась в зелёный оазис.

«Нина Герасимовна живёт на Северной стороне, и вот она рассказывала: однажды еду в катере, и рядом со мной две женщины делятся, рассказывают: ах, какой у меня дома сад, сколько у меня зелёных насаждений! А та ей говорит: откуда? Это же так дорого цветы покупать? — Ой, да, — говорит, — бесплатно! В первой школе столько зелени, столько прекрасных растений! Я под видом родительницы туда прихожу, наворую, наломаю — и к себе домой», — пересказывает тот случай Виктор Оганесян.

Если вспомнить теорию пяти рукопожатий, то получится, что с первой школой связан весь город, и даже не через пять рукопожатий, а одно или два. И, конечно, не каждое учебное заведение может гордиться таким количеством династий!

«Они в пятом классе, я их только взяла, и началось: „Вы учили мою маму“, „Вы учили моего папу“, „Вы учили моего дядю“. Вдруг одна девочка сидит и говорит: „Вы учили мою бабушку“, — смеётся учитель английского Татьяна Желонкина.

«Я первое поколение — учился в этой школе. Это везение. Два моих сына окончили эту школу. Это уже успех. Заканчивает в этом году внук. Это уже счастье. И я надеюсь и правнуков сюда привести!» — с гордостью говорит Анатолий Токарев.

И как бы не менялось здание, какие бы новые порталы здесь не пробивали, школа начинается для детей с тех же кабинетов, куда впервые пришли их родители.

«Наш класс был на втором этаже этого корпуса. Спустя много лет, в первый класс в этот же кабинет пришла моя старшая дочь. Как-то так совпало, — удивляется Анна Селиванова. — Наша семья равно первая школа, и отчасти первая школа равно в том числе и наша семья».

На третьем этаже нового корпуса есть единственное на всю гимназию круглое окно. Оно выходит на Артиллерийскую бухту. Из-за этого вида на море легко догадаться, как его здесь называют. Можно просто сказать: встретимся у иллюминатора, и каждый в школе поймет, где это место.

«Новый корпус немножко напоминает корабль, он такой вытянутый, стройный, строгий, — говорит директор гимназии Виктор Оганесян. — Видимо, задумка такая была у архитектора, что это хорошо смотрится на фоне моря. И мы на школьном корабле плывём, но только не в море, а в море знаний».

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева

Квартал на Большой Морской восстановил потомок армянских князей

В следующем году исполнится 70 лет, как завершился первый этап послевоенного восстановления Севастополя. За 10 лет строители возвели 700 тысяч квадратных метров жилья — на 100 тысяч больше, чем было в городе до Великой Отечественной войны. Хотя те, кто приехал поднимать Севастополь из руин, сами поначалу жили в палатках, сборных деревянных домиках и общежитиях. Один из них — Виктор Мелик-Парсаданов, автор, пожалуй, самого выразительного квартала на Большой Морской. О наследии этого архитектора — новая серия из цикла «Истории в камне».

Большая Морская могла быть выше на целый этаж

Декабрь 1948 года. На Большой Морской началось строительство новых кварталов на месте разрушенных в войну домов. Фундаменты уже готовы, а проекты ещё не утверждены. Среди архитекторов идёт настоящая битва за высоту зданий. В проекте Виктора Мелик-Парсаданова, которому дали квартал между Большой Морской, Одесской и Патриса Лумумбы, дома в 4-5 этажей. Московское начальство сначала соглашается с видением архитектора, но потом приходит телеграмма — снять везде по одному этажу.

«Уменьшение этажности застройки Центрального городского кольца было продиктовано желанием сделать город для людей. Даже довоенный главный архитектор Севастополя Михаил Врангель — он об этом писал в своем письме тем, кто будет восстанавливать город после войны — он тоже призывал застраивать эти улицы домами небольшой этажности», — рассказывает историк и экскурсовод Степан Самошин.

Четырёхэтажным остается лишь адмиральский дом — Большая Морская, 16 — и то потому, что он стоит не на красной линии, а в глубине улицы. 26-летний архитектор такое изменение проекта воспринимает эмоционально и остро.

Приехав в ноябре 1945 года в Севастополь, Мелик-Парсаданов начал сразу же писать своей будущей супруге Майе Фонберштейн. Она была младше его на три года, и в это время еще продолжала учиться на архитектора в Баку. Майя Ильинична хранила эти письма всю жизнь: в них история восстановления Севастополя от первого лица, причём Виктор Паруйрович не скрывал от невесты всех сложностей при утверждении проектов и бытовых тягот: так письма приходилось писать в обеденный перерыв на работе, потому что по вечерам в общежитии не было света.

Письмо от 5 февраля 1949 года:

«Здравствуй, дорогая Маечка!
У меня здесь много волнений всякого рода, надо иметь железные нервы, чтобы всё выдержать… Я так устал от всех согласований и разговоров, что готов идти на все поправки, что у меня требуют, только чтобы утвердить новый проект. Это, пожалуй, самый тяжёлый период за все время моей здесь работы, самый нервный и тяжёлый».

Оправдать высокое доверие

Выпускник Бакинского индустриального института Виктор Мелик-Парсаданов по собственному желанию приехал восстанавливать Севастополь и в первые же месяцы работы сумел обратить на себя внимание коллег и начальства: талант сочетался в нем с невероятной трудоспособностью. Архив Парсадановых после смерти Майи Ильиничны разбирала Елена Овсянникова, и, можно сказать, стала биографом семьи архитекторов.

«Он был из аристократического рода армян из Нагорного Карабаха, из города Шуша. Его фамилия с приставкой „мелик“ — это вообще „князь“. Но никто, наверное, не знал из советских людей, что означала эта самая приставка, и он, конечно, был серьёзно образован с детства, потому что у него была такая семья», — говорит профессор Московского архитектурного института и СевГУ Елена Овсянникова.

«И сразу же он привлёк внимание своей профессиональной дотошностью, своим подходом к делу и своим профессионализмом. Вскоре ему стали поручать очень важную, значимую работу», — добавляет главный научный сотрудник отдела «История России» музея обороны Севастополя Инна Островская.

Письмо от 23 декабря 1945-го:

«Маюсенька!
Твой сумасшедший муженёк уже завоевал себе положение и авторитет. С ним все советуются и консультируются. На днях я «раздолбывал» в карандаше один проект, так все, вплоть до бригадира, собрались у стола и, наверное, полчаса наблюдали за ходом работы. Всем очень нравится».

«Видно, насколько это был человек интеллигентный, высочайшей культуры, — на основании писем делает заключение Степан Самошин. — Он говорит: я переживаю, что не найти приличный костюм в Севастополе, в разрушенном вообще-то городе, что я уже устал питаться по каким-то забегаловкам, хочу домашней пищи».

Коллектив крымских архитекторов разработал девять проектов этого квартала, все они хранятся в городском архиве Севастополя. Мелик-Парсаданов представил один единственный вариант, он и стал победителем конкурса несмотря на то, что симферопольцы предлагали разную стилистику.

«Вот здесь уже помпезные арки перекрытия, выходы монументальные, которые утяжеляют весь рисунок этого рельефа, — показывает варианты главный архивист отдела информации и использования документов архива города Севастополя Марина Соловьёва. — А следующий проект учитывает то, что сохранилось здание мечети, и архитекторы предлагали его включить в общий рисунок, чтобы эта мечеть была хорошо видна с Большой Морской».

Площадка под кварталом неровная, террасная, с понижением к Одесскому оврагу или канаве, как его кратко обозначали на многих планах. Кстати, до 20-х годов, до переименования в Одесскую улица называлась Канавной. К моменту освобождения Севастополь представлял из себя каменный хаос. И прежде, чем строить дома, нужно было расчистить место. Но куда вывозить строительный мусор? Решение появилось само собой: засыпать им овраг и разбить на его месте парк.

«Поверх культурного слоя существовало беспорядочное нагромождение строительного камня, остатков стен, фундаментов, полузасыпанных подвальных помещений, следы ранее существовавших здесь зданий, которые были уничтожены в результате военных действий», — Марина Соловьёва цитирует документ «Грунтовые и гидрогеологические условия стройплощадки».

Еще до выхода в 1948 году постановления Совета Министров СССР об ускоренном восстановлении Севастополя, главный архитектор города Юрий Траутман готовил пояснительную записку в правительство страны, в которой докладывал о проблемах в сфере строительства и перечислял все коллективы архитекторов, которые работают над восстановлением исторического центра.

«Большой вклад сделала мастерская под руководством Полякова, мастерская Уразова (Ленинград), мастерская Парусникова (Москва). И коллектив архитекторов севастопольского Военморпроекта во главе с архитектором Мелик-Парсадановым», — Инна Островская зачитывает пояснительную записку Траутмана. — То есть уже в 1948 году в пояснительной записке звучит эта фамилия».

Напомню, носителю фамилии, о котором пишут в Совет Министров, всего 26 лет.

Секреты «адмиральского» дома

Центральный дом квартала, расположенного напротив кинотеатра «Победа», проектировался для высшего командного состава Черноморского флота. Глубокие лоджии, система вентилирования, окна в квартирах выходят на восток и на запад. Дома по бокам от адмиральского только кажутся симметричными, но, если вглядеться, становится понятно — они разные. Кстати, Мелик-Парсаданов создавал и интерьеры магазинов на первом этаже. Этот квартал дает представление о пространстве, которое должно было стать максимально удобным для жизни.

«Это традиционная планировка с таким глубоким двором, — объясняет Елена Овсянникова. — Обычно службы ставили по красной линии, а главный дом усадьбы эпохи классицизма был выше и дальше, глубже, и там был круг для разворота карет, конного транспорта, всяких экипажей».

«2-3 комнатных квартир там нет, не запроектированы. Там 4-5 комнатные квартиры и отдельные помещения для прислуги. Запланированы в адмиральском доме парадный вход и чёрные для доставки продуктов, выноса мусора и всего остального», — рассказывает архивист Марина Соловьёва.

В цокольном этаже этого дома были предусмотрены кладовки для каждой квартиры, а во дворе — в подпорные стены были вмонтированы помещения для хранения дров. Газификация Севастополя началась только в 60-е годы, а до этого отопление в городе было печным. И архитекторы, проектируя кварталы, должны были учесть, где жильцы дома будут держать дрова.

Память трёх жильцов — все они участники Великой Отечественной — увековечили мемориальными досками. Это вице-адмирал, начальник Политуправления Черноморского флота Иван Руднев. В конце 50-х, когда командовал эскадрой, здесь жил Виктор Сысоев. Позже он станет и командующим флотом. Но самый известный из жильцов — Герой Советского Союза Александр Мироненко. Лётчик-ас, он дослужился до генерал-полковника, командующего авиацией ВМФ СССР. В адмиральском доме он прожил почти 14 лет, когда командовал военно-воздушными силами Черноморского флота.

Главный архитектор Юрий Траутман просил коллег делать фасады на Большой Морской более строгими, чем на Одесской, и получилось, что второстепенная улица выглядит выразительнее главной.

«Угол, который выходит на Комсомольский парк, срезан, и центральная часть приподнята, там мы видим красивую колоннаду, портик настоящий. И этот приём, видимо, очень нравился Мелик-Парсаданову, потому что он его ещё применяет в своём известном жилом доме напротив Петропавловского собора. Тоже благодаря этому он выглядит красиво, торжественно, — говорит Степан Самошин. — Улица Одесская планировалась одной из важных улиц в центре города. Сейчас ее парадной не назовешь, но архитектура на ней очень торжественная».

«Он делал довольно выразительные формы, — добавляет Елена Овсянникова, — он более выразительно делал, чем питерцы, потому что питерцы построили все остальные кварталы, не считая застройки площади Лазарева Павловым».

Те же, кто строил эти величественные дома, поначалу жили в очень суровых условиях. На восстановление Севастополя приехали тысячи людей, а жилья в разрушенном городе для них не было.

Письмо от 27 ноября 1945 года:

«Самым большим блином, несколько неожиданным для меня, оказался холод, холод неизбежный, холод, пронизывающий всего тебя, когда каждая жилочка застывает, и совсем некуда спастись от него. Особенно одолевал он в гостинице. Это несколько объединённых друг с другом больших комнат, каждая на 10 человек, по которым ветер гуляет вдоль и поперек, чувствуя себя полным хозяином. Спать приходилось часто одетым, а по утрам согреваться так называемой „казачьей гимнастикой“, а часто и подплясывать почти вприсядку».

Придя же на работу из гостиницы, а чуть позже общежития, Виктор Паруйрович рисовал колонны с богато украшенными капителями коринфского ордера, башенки, арки, лестницы с балясинами, проектировал квартиры на пять комнат. Впрочем, архитектор понимал, что на Одесской квартиры будут коммунальными, поэтому нужны большие кухни и раздельные санузлы.

«Когда у него была первая квартира на улице Щербака, ему дали две комнаты, а в третью вселили чужого человека, хотя было ясно, что жена приедет из Баку с ребёнком. И дальше у них вторая дочка родилась, и им в конце уже его пребывания в Севастополе, дали как раз на Одесской, я так поняла, что в 25 доме», — рассказывает профессор МАрхИ Елена Овсянникова.

Весь квартал Мелик-Парсаданова в общей застройке выделяет кованая ограда, стилизованная под знаменитую решетку Летнего сада в Петербурге.

«Сами ограждения, фестоны, навершия похожи, действительно. Мне кажется, здесь интересно провести параллель с архитектурой Лазаревской эпохи, ведь недаром же башню ветров офицерской библиотеки решили стилизовать под знаменитую афинскую башню ветров. Так и здесь: эти люди как будто хотели сказать, что мы знаем, мы помним архитектурное наследие наших предков, и отечественных, и общеевропейских, мы его переработали, мы на его основе строим свою новую архитектуру».

Наследие Майи Мелик-Парсадановой

Окончив институт, из Баку с годовалой дочкой приезжает супруга и тут же включается в работу. Одни из самых известных её зданий в Севастополе — Дворец культуры строителей, ныне Центр культуры и искусств — и изящный дом по улице Луначарского. Майя Ильинична запроектировала его из двух секций. Построили только одну, зато наиболее выразительную.

«Она рассказывала: я всё время много работала. Я считаю, что лучшее моё произведение — это санаторий спинальный, профсоюзный, имени Бурденко, — вспоминает Майю Ильиничну Елена Овсянникова. — Там она придумала пандусы, как достают грязь из лимана, грязевого озера, что там должны быть какие-то вагонеточки сделаны».

Ещё до того, как Виктору Мелик-Парсаданову доверили проектировать квартал на Большой Морской, он реконструировал здание отдела гидрографии Черноморского флота на Нагорной площади. С 57 года она носит имя Ленина. Построенное ещё в середине 30-х в лаконичном стиле конструктивизма, здание серьёзно пострадало в войну. Восстанавливали его уже по канонам неоклассицизма. Даже заброшенное, местами без стекол оно всё равно привлекает к себе внимание прохожих. В музее обороны Севастополя хранится эскиз гидроотдела, нарисованный Мелик-Парсадановым, а в городском архиве — его чертежи.

«Вот здесь мы видим с вами на рисунке монолитный фасад, величественные колонны, арочные перекрытия, большое количество лепных деталей, рустированные стены, украшения дверей — продумано все в деталях, мелочах, — Марина Соловьёва показывает проект здания гидроотдела. — Мелик-Парсаданов предложил и вензель, увековечивающий дату ввода в строй 1948 год. Здесь мы видим символику ВМФ и щит геральдический. Он даже эту деталь продумал для формирования облика этого здания»

Почерк архитектора можно проследить в жилых домах на Советской, Суворова, Терещенко, Гоголя. И как бы ни пытались собственники квартир испортить фасады остеклением, сетками, козырьками над балконами, дома все равно сохраняют свою красоту. Мелик-Парсаданов не только создавал чертежи, но и ходил потом на стройку — вел авторский надзор. Военморпроект в те годы построил треть всего жилого фонда.

«Из латуни сделан значок „Участнику восстановления Севастополя“. Три тысячи человек им было отмечено, все они были номерные. Мы имеем переданное удостоверение „Участнику восстановления Севастополя“ Мелик-Парсаданова и видим номер 349», — показывает предметы Инна Островская.

Разные кварталы стали единым ансамблем

В 1952 году восстановленный ансамбль центра города был отмечен республиканской премией. Кварталы проектировали представители разных архитектурных школ Советского Союза, и для того, что получилось, слово «ансамбль» подходит лучше всего. Здания не перекрикивают друг друга, а дополняют и подыгрывают. Создается ощущение, что всё чертила одна рука.

«Мелик-Парсаданов в общей сложности в Севастополе реализовал около 50 проектов, общественных, жилых и других видов построек. По этим его проектам просматривается единый стиль, — считает Марина Соловьёва, — очень элегантное, остроумное, грамотное и мудрое соединение требований правительства побыстрее построить удобное жильё, ввести его в строй и при этом в фасадах этих домов создан прекрасный архитектурный облик города».

«Потому что Севастополь послевоенный — это и город-памятник, и город-мечта, — добавляет Степан Самошин, — это попытка создать что-то красивое, вдохновляющее, что служило бы и достойной памятью об утраченном Севастополе, и что показало бы, что мы способны создать еще лучше, чем было, несмотря на все разрушения и то, что с нашим городом сотворил враг».

В 1961 году семья Мелик-Парсадановых переезжает в Симферополь: Виктора Паруйровича назначили на должность главного архитектора Крыма. И в республике он построил ещё около 120 зданий. Майя Ильинична 20 лет проработала в институте «КрымНИИпроект» главным архитектором разных мастерских и отделов. Советский классицизм ушёл вместе со сталинской эпохой, и на полуострове Мелик-Парсадановы проектировали здания уже в стиле модернизма.

Майя Ильинична пережила мужа почти на 30 лет. Младшая дочь Алла тоже стала архитектором. Именно она и передала для публикации Елене Овсянниковой письма отца маме, по которым с точностью до дня можно проследить все этапы восстановления Севастополя с 1945 до конца 1949 года.

Письмо от 30 ноября 1948 года:

«У нас здесь так много нового и очень интересного. По специальному постановлению Совета Министров Союза и по личному указанию тов. Сталина гор. Севастополь должен быть восстановлен в 3-4 года. Ты представляешь, что это значит?! Эта стройка может быть так же огромна, как канал Москва — Волга, Днепрострой или московское метро! У нас уже горячка. Заканчиваем все „хвосты“. В общем, настроение приподнятое — ощущаешь, какой размах примет строительство уже в 1949 году. Я не сомневаюсь, что в этот срок город будет восстановлен».

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева, Инна Худокормова

Звонарь Свято-Никольского храма Константин Ивницкий бьет не в колокола — на звоннице корабельные рынды.

«Самая большая рында с крейсера „Жданов“, — показывает Константин, — и вот получается так, что ребята поднимались: и офицеры, и матросы-срочники, и вот когда ударяю, надо же говорят: сколько он звучал в мои годы службы! В звуке каждой рынды — судьбы экипажей. Корабли — их уже в помине нет, а продолжают жить души кораблей».

«Когда начали делить флот, и многие корабли уходили в небытие, — продолжает мысль Константина настоятель храма, протоиерей Георгий Поляков, — воины и командиры кораблей — это было начало 90-х, приносили колокола сюда в храм: батюшка, пусть память о нашем корабле здесь будет».

«Колокола по пропорциям стараются делать, чтобы они были нотные, звучали гармоничным звоном, а рында — её задача: звенеть громко, оповещать личный состав, о нотах вообще речь не идёт. А вот так Господь управил, что вот у нас как храм пасхальный, и такой же пасхальный радостный звон», — добавляет Константин Ивницкий.

Пасхальным храм называют из-за его формы. Это и русская творожная пасха, и греческий поминальный пирог, и стог пшеницы, и египетская пирамида, символизирующая вечность. Такие храмы есть в Москве, Петербурге, Казани — они воздвигнуты по канонам Русской православной церкви, просто нам привычнее круглая форма с барабаном и куполом.

«Что такое Пасха? Это победа жизни над смертью! — объясняет отец Георгий. — И вот эти воины, которые здесь лежат, десятки тысяч воинов, они это и сделали. Они победили смерть. Они исполнили завет Христа: нет больше той любви, если кто жизнь свою положит за други своя».

Кто придумал для храма-памятника форму пирамиды?

В большинстве исторических справок архитектором храма значится Алексей Авдеев. Он действительно руководил строительством, и окончательный проект принадлежит ему, но эту форму пирамиды для храма-памятника предложил Андрей Штакеншнейдер, автор проектов нескольких петербургских дворцов, павильонов и Львиного каскада в Петергофе. Только до освящения храма он не дожил пять лет.

«Это был архитектор Императорской Академии художеств, немец по происхождению, но по духу русский, и по роду своей работы, и по стилю своей работы, — рассказывает кандидат исторических наук Вадим Прокопенков. — Некоторые историки упускают его роль, но первый проект был его. Чем он отличался от того, что потом сделал Алексей Авдеев? Проект Штакеншнейдера был ниже по высоте, имеется в виду сам храм. И, конечно, колокольня, которая была пристроена к будущему храму-пирамиде, на мой взгляд диссонировала. И вот Авдеев, мне кажется, привнес в этот проект очень важное, значительное улучшение, хотя сама проектная документация не претерпела больших изменений».

Эта уникальная для Крыма форма и статус памятника спасли храм от уничтожения в советские годы. На стенах внутри и снаружи — мраморные доски с названиями частей и именами погибших защитников Севастополя, у подножия — братские могилы. Старое кладбище на Северной стороне для погребения убитых в сентябре 1854 года, когда боевые действия в Крыму только начинались, выбрал вице-адмирал Владимир Корнилов. Он руководил обороной города.

«Хоронили сначала с одной стороны морских, с другой — сухопутных воинов. Тотлебен тоже принимал участие, и якобы с его слов это Петропавловское кладбище стало называться Братским», — говорит отец Георгий.

Военный инженер Эдуард Тотлебен, гений подземной войны завещал похоронить его здесь. Тела солдат и офицеров сюда привозили и спустя десятилетия после окончания обороны города: потомки исполняли завещания защитников Севастополя.

«Они просили императора, писали прошение: просим похоронить в Севастополе на Братском кладбище, куда не вступила нога неприятеля. Император накладывал резолюцию, и их везли из Варшавы, Питера, Москвы и хоронили здесь. До сих пор мы хороним участников первой обороны Севастополя, — рассказывает настоятель храма, — Их находят на раскопках, и историки подтверждают, что это действительно воины. Мы нашли воинов суворовских времен около храма новомучеников российских возле 30-й батареи».

«Только на Северной стороне в храме Святителя Николая есть ощущение воинской доблести и славы, которое просачивается через стены, через бетон, как и кровь, которая пролилась здесь больше полутора столетий назад», — говорит Вадим Прокопенков.

Храмы как поминальные книги

Алексей Авдеев одновременно строил два храма: Никольский и Свято-Владимирский на Центральном холме. Архитектура разная, но внимательный взгляд найдет общие черты. Вот окна Владимирского собора, а это — уже Никольского храма. Главное сходство в том, что они оба посвящены героям Крымской войны. Только собор — это усыпальница адмиралов: Лазарева, Нахимова, Корнилова, Истомина — а Никольский храм, по мнению Вадима Прокопенкова, можно назвать солдатским. За два этих проекта и их трудное, долгое воплощение в жизнь Алексей Авдеев без всяких экзаменов получил звание академика архитектуры. Владимирский собор строился 20 лет, Никольский — 13. В архиве сохранился альбом Авдеева с рисунками интерьера — архитекторы того времени были настоящими художниками.

«Он изучал археологию, он участвовал в раскопках на Таманском полуострове. За границей он изучал историю архитектуры, — рассказывает про Авдеева Вадим Прокопенков. Вот этот симбиоз таких талантов и самое главное — практических знаний позволил ему, ну, как сейчас бы сказали, экстерном получить звание академика архитектуры в 1871 году. Правда, это такое неординарное событие».

Правда, жива в Севастополе легенда, что два этих храма связаны туннелем, вырытым под Севастопольской бухтой. И академиком Авдеев стал за комплекс секретных подземных сооружений. Но ни доказать, ни опровергнуть эту информацию пока нельзя. Подземные галереи в Никольском храме есть, но пройти по ним уже невозможно, и исследовать их должны специалисты, считает отец Георгий. Некоторые загадки помогают разгадывать архивные документы. Так фотохудожник, создатель Телеграм-канала о Никольском храме «Голгофа России» Анастасия Кузнецова ни одну неделю провела в московских архивах. Изучив план 1890 года, поняла, что подняться наверх израненные воины, ветераны первой обороны могли по более пологим дорожкам, чем мы идём сейчас. И поиски привели Анастасию к тому месту в каменной ограде, где в XIX веке была калитка.

«Поиски той самой калитки привели меня вот к этому месту у ограды Братского кладбища. Калитка или ворота маленькие как раз были здесь, если посмотреть на кладку, видны два столбика и достаточно широкий вход», — показывает Анастасия Кузнецова.

Приходится идти сквозь кусты, не выпуская из поля зрения храм, чтобы найти остатки камней этой мощёной аллеи. На плане 1890 года видно, что дорожка вела к двум лестницам, взбирающимся на холм. Озеленяли эту территорию два ботанических сада: Никитский и Одесский. Был здесь и свой садовник: развалины его дома, который он делил со сторожем, можно увидеть справа у центрального входа на кладбище. Ступени парадной лестницы зарастают и разрушаются, крошится мрамор памятников, исчезли бюсты героев с могил и семи трофейных пушек, стоявших в ряд на шестиугольной площадке на вершине холма.

Чёрные страницы истории

Самым страшным временем в истории храма стала Великая Отечественная война. В июне 1942 здесь шли тяжелые бои. Со звонницы, откуда видна вся Северная сторона и бухта, фашисты корректировали огонь артиллерии. Наши моряки отвечали с крейсера «Красный Кавказ», и один из снарядов попал точно в цель.

«Вот наши стреляли, здесь немцев накрыли, а крест чудесным образом вопреки всем законам физики улетает вперёд — навстречу снаряду. Он не разбил никакую крышу, пролетел вперед, и с 27 метров 22 тонны — он крепкий, но хрупкий камень. Теоретически он должен был вообще в пыль разлететься, а его как будто положили, он всего лишь в двух местах надломился», — рассказывает звонарь храма Константин Ивницкий.

Так и лежал он до начала 70-х, пока мастера спорили, как восстанавливать крест. В итоге скрепили штифтами и установили с помощью вертолёта. Треть века он простоял, но в 2010 году обрушился один из фрагментов. Новый крест заказали в Екатеринбурге, благодаря помощи моряков. Восстанавливать пришлось не только крест, но и всё внутреннее убранство: на мраморные доски заново наносить позолотой имена защитников и названия частей, иконы, выложенные в XIX веке венецианской смальтой, дополнять нашей, ломоносовской. Пока храм не действовал, сюда наведывались кладоискатели.

«Сбивали смальту, чтобы разбогатеть. Глупцы! Это действительно золото, три девятки. Но оно залито специальным составом, ты никак не соскребешь это золото и богатым не станешь, но урон храму, конечно, был нанесен колоссальный», — с грустью констатирует отец Георгий.

Конечно, настоятель хотел бы привести и всю территорию кладбища к тому благоустроенному виду, какой открывался перед российскими императорами. Члены царской семьи не обходили это священное место своим вниманием.

Под присмотром Дома Романовых

Александр Второй после Крымской войны посещал Братское кладбище, лично утверждал проект строительства храма-памятника. Младший брат императора великий князь Константин Николаевич присутствовал на церемонии освящения в 1870 году. Какому святому посвятить храм — вопрос даже не стоял, конечно, Николаю-Чудотворцу, покровителю мореплавателей. Внук Александра — Николай Второй почти во все свои визиты в Севастополь стремился отстоять службу в Свято-Никольском храме, пообщаться с ветеранами и сестрами милосердия.

«Государь-император без помпезности подходил к этим людям — как свидетельствует газетная хроника — их было 34 героя, он почти с каждым побеседовал, — рассказывает Вадим Прокопенков. — О чем он с ними говорил? О том, какие они совершали подвиги, он спрашивал их о наградах, конечно, он спрашивал их о нуждах».

Братское кладбище называют и Русской Голгофой, и всероссийской усыпальницей. Анастасия Кузнецова проводит параллели с Иерусалимом: этот некрополь напоминает ей Елеонскую гору. Чтобы усилить сходство, Анастасия решила посадить здесь оливковые деревья.

«Это наше сокровенное место у храма, мы называем его Свято-Никольский Гефсиманский сад, — говорит Анастасия. — Эта оливковая роща, думаю, единственная в Севастополе, это достаточно северное место для этих деревьев, но эти маслины здесь принялись и даже принесли в прошлом году свой урожай. Оливки мы назвали — каждое из деревьев в честь одного из апостолов. Все апостолы собраны под ликом Спасителя, Спаситель смотрит на них, на Гефсиманский сад, в котором он так любил молиться. Так что у нас продолжение истории».

И этот храм, и Владимирский собор созданы как поминальные книги, считает историк Вадим Прокопенков, поэтому на стенах, кроме традиционных сюжетов из Ветхого и Нового Заветов, фамилии, чины защитников, названия воинских соединений, которые отстаивали Севастополь.

«На самом деле, это призыв ко всем поколениям, — считает Вадим Прокопенков. Ведь мы, заходя в храм, часто молимся о себе, о близких, кого-то поминаем, но не поминаем тех, чьи имена находятся на этих мраморных плитах. Ведь это два очень важных для Севастополя храма-символа должны нас пробуждать к этой постоянной памяти. Ведь несложно просто помолиться за упокоение души адмиралов, всех тех. кто погиб в годы Крымской войны. Тем более, что сегодня параллели с теми событиями и современными абсолютно очевидны».

Кладбище растёт: рядом с участниками двух оборон Севастополя — моряки, погибшие в мирное время на линкоре «Новороссийск», подводных лодках «Комсомолец» и «Курск». На самой вершине холма — 12-метровая фигура матроса с опущенным в знак скорби флагом. И, наверное, самое главное, что может сделать Родина для сыновей, павших за неё в разные века, так это хранить память о них.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева

Это сейчас заросшая деревьями улица Щербака кажется узкой, тихой и провинциальной. В конце XIX столетия это был центр престижного в городе района — Артиллерийской слободки.

Улица получила название Артиллерийской. От сохранившейся до наших дней крепостной стены 7-го бастиона она шла на юг, по краю балки. Вообще вся эта территория на берегу одноимённой бухты начала активно застраиваться еще в 20-е годы позапрошлого века. Несколько десятилетий у улиц не было названий, только номера.

«В Артиллерийской всё было спланировано чётко, по-военному, — объясняет главный архивист отдела информации и использования документов Архива Севастополя Марина Соловьёва. — Улицы, которые проходили с севера на юг, назывались Продольными, с востока на запад — Поперечными. У каждой из них был свой номер: семь Продольных и четыре Поперечных».

«Здесь до революции ходил трамвай, с утра до половины первого ночи, а зимой — до полуночи, — рассказывает историк и экскурсовод Степан Самошин. — Здесь было электрическое освещение, несколько магазинов, целый ряд учебных заведений. Это место было достаточно престижным, чтобы тут жили командующие Черноморским флотом, чиновники довольно высокого ранга, тут было несколько фабрик, она была одной из самых оживлённых и, несомненно, самой важной улицей второго полицейского участка».

В 1934 году улица получила имя в честь профессора Александра Щербака, первого директора Института физических методов лечения, заложившего основы физиотерапии как науки. Кстати, как раз от института вдоль берега Артиллерийской бухты и шла сюда линия трамвая. Селились здесь люди совсем не бедные. Кто жил и в каких домах, Наталья Терещук, заведующая архивом Законодательного Собрания Севастополя, смогла установить в архиве городской управы благодаря документам, связанным с судебными тяжбами.

«Отставной боцман Илья Федюков имел два каменных дома с подвалами, кухней, покоями. Один дом даже был с балконом, во дворе была баня, сарай, колодец, — перечисляет Наталья Михайловна. — Оказывается, что он задолжал отставному матросу 31 флотского экипажа Дмитрию Ковалеву 500 рублей. Это большие деньги. По какой причине не отдал — неизвестно. Соответственно, его дом подлежал продаже и уже оплате долга».

Своё влияние на развитие слободки оказывал и рынок, который раньше находился за городским шлагбаумом и который перенесли на берег Артиллерийской бухты как раз в 20-е годы XIX века. Началась торговля — потянулись люди. Сейчас на этом месте ГУМ, а Пассаж на Центральном рынке построили немного выше старого базара — на месте Одесского оврага, который после Великой Отечественной засыпали битым кирпичом, камнем и другим строительным мусором. При расчистке разрушенных кварталов его оказалось так много, что непонятно было, куда его вывозить.

Напротив, сохранился, пожалуй, единственный в городе участок, где можно увидеть, как в Севастополе мостили не только тротуары, но и клумбы.

«Дело в том, что до революции в Севастополе старались закрывать открытый грунт, чтобы было меньше пыли, потому что в XIX веке наш город имел дурную славу очень пыльного города. Чтобы этого избежать, началось мощение улиц в 80-е годы. Тротуары мостили крупными плитами известняка, а вот клумбы — такими камешками маленькими, и прямо из них росли деревья, как и сейчас, — показывает на участок мощения Степан Самошин. — На улице Щербака, насколько я знаю, это последнее место в городе, где такой фрагмент остался».

Особняк Косолапенко

Один из самых красивых домов на улице — особняк семьи Косолапенко в стиле эклектики. На картуше — это такой рельефный свиток — инициалы владельца Е.К. и год постройки. Дом был в городе известен: Косолапенко открыл здесь колбасную фабрику, которую обеспечивала электричеством паровая машина.

«Он жил в этом доме со своей семьёй, женой, двумя дочерями, и прямо во дворе были пристройки той самой фабрики. Делали там колбасу, сыры и даже были сосиски утренние и вечерние. То есть, прямо свеженькие могли купить», — рассказывает Степан Самошин.

У коллекционеров сохранились даже разменные марки с автографом фабриканта — их давали на сдачу, если в кассе не было мелочи. И такими талончиками можно было расплатиться за покупку в следующий раз.

В январе 1921 года Ефим Косолапенко был арестован. После исхода армии Врангеля и установления власти большевиков в Крыму начались массовые репрессии: не успевших бежать белых офицеров, членов их семей и всех заподозренных в сотрудничестве с Белым движением топили в море, вешали, расстреливали, хотя Москва требовала прекратить самоуправство.

У Ефима Косолапенко сын был белогвардейцем и в 20 году эвакуировался сначала в Бизерту, а потом в Париж. Так что арест и последующая высылка на Донбасс на пять лет ещё были милостью новой власти. В 1995 году Ефима Григорьевича реабилитировали. Судьбу сына проследить легче, благодаря эмигрантке, поэтессе Ирине Кнорринг: в 1924 году в Париже Петр Ефимович пытался ухаживать за молодой девушкой и остался в её дневниках. Затем он уехал в Бельгию и поступил в университет города Гента. Дата смерти неизвестна, как и судьба его оставшихся в Севастополе сестёр.

Место тайных встреч революционеров

В 1918 году в доме № 20 — через дорогу от сочувствующего белым Ефима Косолапенко — была подпольная квартира большевиков. Там тогда жили братья Котнеры.

«Мы знаем о трёх братьях Котнерах, участниках большевистского подполья: это Леонид, Матвей и Михаил. И вот двое из них жили в этой квартире, и она использовалась как явочная, — говорит главный архивист отдела информации и использования документов Архива Севастополя Марина Соловьёва. — На эту квартиру прибывали приезжавшие нелегально в Севастополь представители ЦК партии большевиков из Москвы, партии большевиков Украины из Киева».

В городском архиве сохранилось решение Совета депутатов от 1971 года об установлении на здании мемориальной доски в память о бывавшем здесь Павле Дыбенко. Матросе из крестьянской семьи, который на волне революции поднялся до наркома по морским делам и командующего военными округами. Правда, писатель Владимир Шигин, два года изучавший в архивах ФСБ дело Дыбенко и издавший книгу о революционере, считает, что эту памятную табличку лучше снять.

«Согласно протоколов допросов Дыбенко, по его личному признанию, он фактически сдал севастопольское подполье. Причём сдал его дважды: немцам во время оккупации и сдал его белогвардейцам, сам был арестован, — рассказывает Владимир Шигин. — Так что говорить о нём как о подпольщике, который что-то сделал для советской власти в Севастополе, это, конечно, кощунство».

Никаких пыток, которыми некоторые историки революции оправдывали Дыбенко, не было, уверен Владимир Шигин. Об этом говорят и подписи под допросными листами и обилие подробностей, фамилий, цитат из прошлых разговоров, которые никто из допрашивающих не смог бы придумать. Дыбенко несколько раз оговаривал даже свою жену Александру Коллонтай, наркома социального обеспечения в первом советском правительстве, которая была на 17 лет его старше и в общем-то вывела в люди.

«Что касается Севастополя, то Дыбенко здесь наследил очень много, — добавляет Владимир Шигин, — и не только в 18 году с подпольем, но и весной 19 года, когда они вместе с Коллонтай решили приватизировать Крым, сделать Крым своей личной советской республикой. Дыбенко чтобы её возглавил, а Коллонтай была при нём. И небольшой период — несколько месяцев советской власти, когда здесь под руководством Дыбенко творились безобразия, вошёл в историю под названием Дыбенковщина».

И это не время было такое, заключают современные историки, это Дыбенко был таким человеком. Но известность дому принесли не только большевики.

Вторая памятная доска — в честь Риммы Казаковой

В 1932 году в этом доме в семье военного, большевика Федора Казакова родилась девочка, которую в духе того времени назвали РЭМО, аббревиатурой из слов «Революция, Электрификация, Мировой Октябрь». В 20 лет она взяла себе имя Римма и с ним вошла в историю отечественной литературы и музыки.

«В одном из последних интервью Римма Казакова сказала, что когда-нибудь в Севастополе, на доме, где я родилась, будет табличка не о какой-то большевистской сходке, а о том, что там родилась я. Ну, всё-таки не вместо, но рядом теперь две памятные таблички», — говорит Степан Самошин.

В этом доме, где жили родственники по линии мамы Риммы Казаковой, семья пробыла недолго. Отца-военного перевели в другой город. В Севастополе осталась двоюродная сестра и подруга Эмилия Доронина. В школьные годы девочки виделись часто, благодаря бабушке, которая то забирала Римму на лето в Севастополь, то ехала с Эмилией к Казаковым.

«Семья моих родителей и семья Дорониных были очень дружны, — вспоминает Марина Соловьёва. — Тётя Эмма была крёстной моей младшей сестры, поэтому мы часто ходили туда в этот дом на Щербака, мне очень нравилось. Детские воспоминания: показался высокий потолок, плотные стены, уютный дворик, и очень захотелось жить вот в таком доме, в таком тепле, в этой уютной семейной обстановке».

И улица смогла сохранить этот дух старого Севастополя. Возможно, благодаря тому, что давно перестала быть главной магистралью второго полицейского участка, её не трогали, не реконструировали. Люди этому даже рады: они живут в центре города и при этом не чувствуют всё ускоряющегося ритма жизни. XXI век выдают лишь пластиковые окна и припаркованные на обочине машины.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Антон Терешкин, Светлана Баева, Инна Худокормова

Горожане спорят: эти ядра застряли в стенах и их не стали извлекать при реконструкции или специально вмонтировали как память потомкам о Крымской войне? Почему его иногда называют домом Савина, хотя об этом Савине ничего неизвестно, кроме его звания — инженер-полковник? Непонятна даже точная дата строительства, историки лишь предполагают, что это мог быть 1848 год.

«В реальности никакой Савин тут не жил и домом не владел, — уточняет историк, экскурсовод Степан Самошин. — Штука в том, что здание построено по типовому проекту начала XIX века, разработанного якобы Савиным. Вот и всё — и этой фразы хватило, чтобы уже в дальнейших пересказах и экскурсоводов, и краеведов получается так, что якобы этот Савин вообще им владел».

Проект городского двухэтажного особняка в семь окон был взят из сборника типовых проектов Российской империи — строить частный дом, как вздумается владельцу, в те годы было нельзя, рассказывает Степан Самошин. Пострадавшее в Крымскую войну здание 30 лет стояло полуразрушенным. Его восстановили только в 80-е годы XIX века. Загадку, есть ли внутри арматура, на которой держатся ядра, или они сами по себе застряли в каменной кладке, поможет разгадать только реконструкция. Проект разработан, но, когда начнутся ремонтные работы, неизвестно. В XX веке из категории жилых дом переходит в разряд общественных и начинает приносить пользу людям. В 1902 году купечество открыло здесь коммерческое училище. А уже несуществующие постройки во дворе здания сыграли свою роль в становлении советской авиации.

На мебельной фабрике ремонтировали аэропланы

«В начале XX века здесь была мебельная фабрика или точнее художественная столярная мастерская Карла Акстмана, — рассказывает Степан Самошин. — Эта мастерская удивительным образом вошла в летопись отечественной авиации, потому что уже в 1910 году Акстман выполнял ремонтные работы на разных аэропланах, а в 1911 году он построил два собственных самолёта на основе „Фармана“ и „Блерио“, и эти машины получили хорошие отзывы. И в этом же году он изобрёл, как он назвал его и запатентовал самолёт-парашют. Конструкцию, которая помогала спасти лётчика в случае аварии, — она позволяла отстегнуть кабину летчика с крыльями от остальной тяжёлой части самолёта».

«Он — одессит, его фамилия есть в перечне революционных деятелей, был связан с народовольцами, конкретно с Меркуловым. Потом он переехал в Крым. И на его фабрике делалась мебель для крейсера „Очаков“», — добавляет штрихи к портрету Акстмана экскурсовод-волонтёр музея свободного полёта Алёна Артамонова.

Историю зарождения отечественного планеризма хранят в Феодосии. Как рассказывает Алёна Артамонова, фабрика Акстмана сразу же стала ремонтной базой для Качинской авиашколы, открытой в 1910 году. Как настоящий бизнесмен и одессит, Акстман быстро понял, откуда дует ветер и что принесёт ему прибыль. Возможно, именно он своими революционными взглядами повлиял на дворянина Константина Арцеулова, внука Айвазовского, лётчика-испытателя, командированного во время Первой Мировой в Севастополь для создания истребительной группы. Если бы Арцеулов вслед за своими родными покинул Россию после Октябрьской революции, не было бы планерных слетов в Коктебеле, положивших начало советскому авиастроению. Это Арцеулову мы обязаны открытием восходящих воздушных потоков на горе Узун-Сырт.

«Я не сомневаюсь, что наш Константин Арцеулов общался с Акстманом, потому что при его работе это было необходимо, — говорит Алёна Артамонова. — Арцеулов остался здесь, потому что он разделял эти левые взгляды, и вот благодаря тому, что он остался, произошли все эти слёты».

После революции следы Карла Акстмана теряются, но его фабрика — только уже под названием «Красный мебельщик» — продолжила работу в другом месте. Здесь же разместили мельницу. В 30-е годы открыли промышленно-экономический техникум. А после Великой Отечественной — школу рабочей молодёжи. И вот уже 90 лет это небольшое здание служит системе образования. В городском архиве сохранилось плановое задание, как в начале 70-х его планировали расширить.

«Здесь должны были сделать пристройку для учебных классов, гараж на шесть автомобилей для транспорта внешкольных учреждений. А в самой пристройке: классные помещения, актовый зал, гимнастический зал, библиотеку, читальный зал и туалет раздельный для мужчин и женщин», — показывает пожелтевшие от времени документы Марина Соловьёва, главный архивист отдела информации и использования документов Архива города Севастополя.

Здание двойного назначения

Растущему городу нужна была современная школа, хотя по соседству работала ещё одна и тоже вечерняя. Это здание, в котором сейчас размещается региональный центр оценки качества образования, возвели к 37 году. Эпоху выдает архитектурный стиль, где соединились черты уходящего конструктивизма и идущего ему на смену советского монументального классицизма. С середины 30-х возведение школ государство взяло на особый контроль. Сталин предполагал возможность войны, и как раз школам предстояло стать госпиталями.

Историки считают: архитекторы знали, что проектируют здания двойного назначения. И большинство учебных заведений в городах строили уже из камня с центральным отоплением — никакого печного, с водопроводом и канализацией, с широкими коридорами, где могут разойтись люди с носилками. Когда стали размещать госпитали, военные уже знали, где будет операционная, где перевязочная, это все было решено ещё на этапе проектирования.

Мемориальная доска на фасаде подтверждает: с начала войны и до того дня, пока фашисты не заняли Севастополь, здесь выхаживали раненых.

Во дворе сохранилась небольшая постройка, которая может рассказать, что на этом месте было до школы. Здесь на Артиллерийской площади в 1887 году заложили греческую церковь в честь трёх Святителей: Василия Великого, Иоанна Златоуста и Григория Богослова. А в этом одноэтажном домике мог жить священник. На службы в храм у Ольги Гризенко ходили прадед и прабабушка, она была гречанкой из рода Паниоти. Семья жила неподалёку, на нынешней улице Керченской.

«Греческая церковь немного отличалась от российской православной церкви, там немного другой стиль богослужения, то есть греки хотели служить на греческом языке, а не на славянском. Там немножко по-другому календарь идёт», — поясняет Ольга Гризенко, член правления региональной общественной организации греков «Херсонес».

Греческую церковь посещала русская королева эллинов

Появлением своей церкви греки обязаны почётному гражданину Севастополя, купцу Василию Феолого. Есть два варианта ударения в фамилии, сами греки ставят его на предпоследний слог, «теологос» с греческого «богослов». Именно на деньги Василия Ивановича — 75 тысяч рублей — был построен и оформлен храм — в византийском стиле, как это принято в Греции.

Освятили его в июле 1890 года, и это было большое событие для всего Севастополя: присутствовали первые лица Таврической епархии, городской управы, купцы, не было только самого мецената: Василий Иванович уже не поднимался с постели.

«Через три месяца — 29 октября 1890 года Василий Иванович Феолого скончался. В возрасте 98 лет. И его захоронили под полом церкви при входе с правой стороны, — рассказывает Наталья Терещук, историк, заведующая архивом Аппарата Законодательного Собрания Севастополя. — И мы всегда говорим, что это было решение греческого общества как бы в знак благодарности к своему филантропу, но вообще такие процедуры никогда не проходят без разрешения епархиального начальства. И действительно были обнаружены документы, что, когда в 1884 году Феолого просил разрешение на строительство церкви, он уже получил разрешение на его погребение в будущем в этой церкви».

«Где его захоронение сейчас, мы не знаем. Возможно, перевезли в 36 году, а, возможно, и нет», — предполагает Ольга Гризенко.

«Это было величественное, очень красивое здание в неовизантийском стиле, барабан и купол которого как бы перекликались с куполом похожего по внешнему облику Владимирского собора на Центральном холме, — описывает церковь Степан Самошин. — В советское время храм продолжал действовать, но в конце концов его снесли ради того, чтобы построить школу».

На рубеже веков этот храм посещала королева эллинов Ольга Константиновна — и одна, и с наследниками. На яхте они приходили из Афин в Севастополь, а отсюда уже поездом добирались в Петербург к своим венценосным родственникам. Она единственная женщина в истории, носившая звание адмирала Русского императорского флота, и в 1904 году на службе в греческой церкви её сопровождал командующий Черноморским флотом Григорий Чухнин.

«Она вообще дочь великого князя Константина Николаевича. Вспомните наше реальное училище, какое имя оно носило? Константиновское. Её родной брат Константин Константинович был президентом Российской Академии наук, — уточняет Наталья Терещук. — А брак Ольги Константиновны с греческим королем Георгом I, конечно же, укрепил дипломатические отношения между Россией и Грецией и сблизил два царствующих дома».

Внучка императора Николая I, в Греции она занялась благотворительностью, строительством школ, больниц, детских приютов. Основала женские медицинские курсы, добилась открытия женских тюрем с более мягким содержанием. Строила православные храмы. Её имя носит один из центральных проспектов Афин. Кстати, герцог Филипп — супруг английской королевы Елизаветы Второй — внук Ольги Константиновны. В Греции она поддерживала русских моряков, в России — греческую диаспору.

В Севастополе греков тогда было гораздо больше, чем сейчас. В основном они занимались торговлей. Нынешняя Партизанская улица, куда боковым фасадом выходил храм, называлась Греческой. Чуть выше на горке стояла греческая школа, со второго этажа которой в 1905 году и была сделана эта фотография.

«Очень много откладывали на образование детей, этому уделяли много внимания, — рассказывает Ольга Гризенко. — Василий Иванович Феолого был основателем первой греческой школы, где велось преподавание на греческом языке. Чтобы дети не забывали свой язык, потому что у греков есть такая традиция: если вокруг говорят по-русски, два грека между собой не будут говорить на греческом, они будут говорить на русском языке».

Вообще это был такой интернациональный квартал, здесь жили мадьяры, болгары, евреи. И на этом коротком участке улицы до революции работали три учебных заведения: на горе — уже упомянутая греческая школа, в Доме с Ядрами — коммерческое училище Севастопольского купечества, а чуть ниже — еврейское училище «Талмуд—Тора». Его здание не сохранилось. Так что в историческом смысле Департамент образования Севастополя расположен там, где ещё до установления советской власти начиналось развитие массового образования, доступного детям из разных слоёв общества.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Антон Терешкин, Светлана Баева, Инна Худокормова

Пятиэтажка в один подъезд на улице Щербака. С виду дом как дом, и только металлический пояс на уровне фундамента выдает, что конструкция необычная. Заглянув внутрь с фонариком, можно увидеть эти цементно-песчаные шарики радиусом в три сантиметра.

Дом подвергали испытаниям и на этапе строительства. Качали, били по перекрытиям подвешенным к крану грузом, сейсмографы в это время описывали работу здания. Как вспоминают жильцы дома, лаборатория находилась тут же — в квартире на первом этаже. Стойки рассеивают энергию колебаний и возвращают здание в первоначальное положение. Все испытания дом выдержал, и эксперимент был признан удачным.

Через три года началось возведение еще двух домов на таком же сейсмоизолирующем основании на улице Дмитрия Ульянова. Внешне здания кажутся похожими, но отличаются этажностью и конструкцией фундамента.

«На Дмитрия Ульянова, 10 высота стоек уже стала 425 мм, а на Дмитрия Ульянова, 8 — там стойки уже в этаж, — поясняет Александр Назин. —Там решалась параллельная задача для того, чтобы использовать это пространство в виде этажа для магазина».

Железобетонные стойки со стальными сферами на торцах можно увидеть в торговом зале магазина, они расположены по всему периметру, но мало кто из покупателей обращает на них внимание. Высота этих стоек — уже 3,5 метра. Для сравнения, в соседнем 10-м доме — всего 42 сантиметра.

«Нижняя часть здания отделена от верхней при помощи сейсмоизолирующего пояса. То есть низ работает отдельно, верх работает отдельно», — объясняет президент Союза строителей Севастополя Александр Лившиц.

«Здесь предполагалось, что колебания будут гаситься за счет того, что дом при небольшой амплитуде как бы качнется слегка, проедет и остановится, то есть верхняя часть не разрушится», — показывает «шарики» Сергей Парфисенко, житель дома № 7 по улице Щербака.

Жители «дома на шариках» про его особенности знают и с удовольствием рассказывают другим. Родители Сергея Парфисенко получили здесь квартиру в 1972-м, сразу как пятиэтажку сдали.

«Еще учился в школе, застал землетрясение румынское, — вспоминает Сергей. — Не помню, какие годы, 80-е. Ощущалось, но ощущалось достаточно легко и интересно, т. е. качалась люстра, немножко позванивала посуда, и больше, к счастью, землетрясений на моей памяти не было, хотя, как говорится, раз в сто лет землетрясения ожидаются в Крыму».

Квартир здесь 10, все угловые, с двумя балконами, 50-60 квадратных метров. Ирина Миронюк переехала сюда в 2000 году, выбирала по планировке комнат и локации — хотелось жить в центре. Уже потом узнала от соседей, что дом экспериментальный, и таких в Севастополе всего три.

«Я вспомнила момент, 70-й год, когда мы с мужем жили на Камчатке, он у меня военный был, мы там служили. И мы перенесли сильнейшее землетрясение, больше шести баллов, поэтому я на себе знаю, что такое, когда люди выпрыгивают из окон, — говорит Ирина Миронюк. — Это зимой было в Петропавловске-Камчатском, и когда я узнала, что мой дом сейсмоустойчивый, мне тоже это бонус был».

Впрочем, поначалу жители ощущали, что дома реагируют на ветровую нагрузку и проезд тяжелой строительной техники: звенела посуда в шкафах.

«Если идет тяжелый самосвал, это примерно 1 балл. Если проходит трамвай, в городах, где есть трамвай, это примерно 2,5 балла. Поезд тоже дает свою сейсмическую волну, — говорит Александр Лившиц. — И это здание достаточно сильно вибрировало и шаталось, и жителям было не очень комфортно, и поэтому провели ряд мероприятий, чтобы это здание более жестко стояло на основании, посуда не тряслась».

«Там можно просто заблокировать легко разрушающимся раствором. То есть при ветровой нагрузке здание будет стационарно, а при сейсмонагрузке этот уплотнитель разрушается, и включается в работу система колебаний», — добавляет Александр Назин.

Севастополь находится в сейсмоопасной зоне.

На территории города возможны землетрясения амплитудой до 8 баллов, в Балаклаве — до 9 по 12-бальной шкале.

«Есть больше 100 участков на территории Севастополя, где происходят опасные геологические процессы: склонность к оползням и подобные опасные явления, — рассказывает Юрий Рапацкий, заведующий кафедрой «Строительство и землеустройство» СевГУ. — Если здание построить вблизи таких участков, то в случае землетрясения вероятность их повреждения возрастает».

В XX веке самым разрушительным для Крыма стало землетрясение 1927 года. Сильнее всего пострадала Ялта и поселки Южного берега, но досталось и Севастополю — в первую очередь селам в горной местности.

«Ялтинское землетрясение состояло из двух частей: первое — 26 июня, а второе — 12 сентября. Сентябрьская часть была более мощной. Источники описывают, что было множество разрушений: до 70% домов в Ялте было повреждено. Но когда пришли исследователи: геологи, историки, сейчас археологи, то количество домов, полностью разрушенных, их было гораздо меньше. Последние оценки: 50% домов были не разрушены, а повреждены», — говорит руководитель образовательной программы «География» филиала МГУ в Севастополе Екатерина Каширина.

Фотографии обвалившихся шпилей Ласточкиного гнезда стали символом Крымского землетрясения. Сентябрьский толчок силой в 9 баллов едва не погубил замок. Обрушилась часть скалы Аврора, на которой стоит Ласточкино гнездо, и разбитый на этом участке сад. Тем не менее, само здание не рухнуло и в таком аварийном виде простояло до конца 60-х, пока не началась реконструкция. Еще один знаменитый снимок — обвалившиеся детали Ханского дворца в Бахчисарае. Погибших в Крыму тогда было трое, раненых — 65. Ущерб в ценах 1927 года оценили в 30 миллионов рублей.

«Выстояли тогда в первую очередь дома, имевшие большую толщину стен, как, например, Лазаревское адмиралтейство, и сегодня есть эти Лазаревские казармы. Там толщина стен более метра. Выстояли маленькие одноэтажные дома, построенные из бутового камня на глине», — рассказывает Юрий Рапацкий.

Именно тогда в Крыму появились первые сейсмостанции, но подходы к строительству зданий изменились лишь спустя полвека — к 88-у году после землетрясения на северо-западе Армении. В Спитаке, ставшим центром землетрясения, интенсивность толчков достигала 10 баллов. А сейсмическая волна обошла планету дважды.

«Если смотреть на карту, то эти изосейсты, которые идут с Кавказа от Спитака, проходят дальше в сторону Крыма, — говорит Екатерина Каширина. — 11 баллов, по прогнозам, у нас, конечно, нет, но Южный берег как раз захватывает — там до 10 баллов, чуть меньше — 9,8. То есть мы являемся единым горным образованием».

Оно называется Крымско-Кавказская горная страна, и если до 88 года на картах сейсмического районирования полуостров находился в 6-7-бальной зоне, то после Спитакского землетрясения нормы изменились в сторону увеличения. Но, понятно, о том, как защитить постройки от разрушительных толчков, строители задумались не в XX веке.

Методы строителей прошлых веков

«В Херсонесе у нас явно видны прослойки, это более двух тысяч лет, там нижняя часть здания от верхней части отделена такой черепичной прокладкой. Почему у нас здание музея 1895 года пережило несколько землетрясений и прекрасно себя чувствует? — рассуждает Александр Лившиц. — Там был применен точно отточенный камень — там камни, прижатые друг к другу очень точно, без какой-либо бетонной связи. Или, например, крепость Каламита в Инкермане, ведь тоже башня стоит. А сколько ей лет? Сколько землетрясений прошло? Оказывается, она выдержала потому, что под самой башней находится пещера, то есть пустота. Именно в этой пустоте происходит гашение этих сейсмических усилий. Получается тоже как сейсмоизолирующее основание».

«Как вот раньше, например, в Азии делали и в других регионах: здание отделялось от основания демпфером. Что такое демпфер? Это гаситель колебания. Он должен на себя принимать нагрузку от колебаний и рассеивать их, — добавляет Алексей Атаманчук, преподаватель Севастопольского архитектурно-строительного техникума. — Использовали, например, глину, солому, но со временем это всё уплотнялось, и уже не было такого большого эффекта, как изначально».

Вообще первые сведения о землетрясениях на территории будущего Севастополя относятся к 480 году до нашей эры, известно, что тогда упали башни Херсонеса.

С того момента до настоящего времени в Крыму произошло 77 сильных землетрясений. Еще одно разрушительное явление в XIV веке описал византийский историк, монах Георгий Кедрин. Море вышло из берегов на 10 верст, толчки были такой силы, что изменилась вся прибрежная полоса Крыма. Береговые укрепления в Балаклаве, Гаспре, Алуште превратились в развалины. Возможно, тогда и родилась одна из легенд о горе Аю-Даг, что из моря в районе Фороса показался огромный медведь, который поплыл в сторону Ялты. Там он остановился и пил воду так жадно, что она бурлила.

«Скорее всего, эти летописи и легенды говорят, что у нас в Крыму было очень сильное землетрясение, сила была такая, что уже происходили изменения ландшафта, — полагает Алексей Атаманчук. — Горы, видно, какие-то отодвинул этот Медведь, а они, видимо, поднялись из-за того, о чем мы с вами говорим, что произошел наплыв друг на друга этих тектонических плит, и поднялись горы».

Строитель-изобретатель

Валентин Назин, проектируя свои экспериментальные дома, конечно, предварительно изучил историю крымских землетрясений. По своей природе он был изобретателем, а строителем стал, можно сказать, вынужденно. Еще в 17 лет Назин построил радиоуправляемую модель гусеничного трактора и тогда же в 1939 году стал участником Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве. Собирался выучиться на механика, но Великая Отечественная изменила планы.

«Отец начал войну рядовым, попал сразу в окружение под Вязьмой, и они оттуда вышли. Из 350 человек того подразделения, которое они создали для прорыва, в живых осталось девять человек, — рассказывает Александр Назин. — У него было три ранения. После первого его определили в учебное подразделение, дальше он переквалифицировался в танкисты и закончил войну под Кенигсбергом, тоже получил последнее тяжелое ранение, он уже был офицером».

После войны Валентина Назина отправили учиться на строителя, они тогда были нужнее механиков. Но и работая в строительной сфере, он внес больше 40 рацпредпредложений, защитил кандидатскую диссертацию по новому элементу — ферме-балке, получил звание заслуженного изобретателя Украинской социалистической республики. В 1967-м возглавил трест «Севастопольстрой». При Назине были построены заводы «Муссон» и «Парус», а проспект Генерала Острякова вышел к Балаклавскому шоссе. Город стремительно увеличивался, появлялись новые стройматериалы, технологии, но вопрос сейсмоустойчивости всегда оставался в числе самых актуальных.

«Самое неприятное, конечно, для здания — это когда длинная волна идет вдоль длинной стороны, и здание по своей длине начинает совершать волновые колебания, и при этом происходит еще такой эффект: конструкция работает на кручение, — объясняет Александр Назин, он тоже стал строителем. — Самая выгодная конструкция — это цилиндр, или квадрат, или прямоугольник, но не очень вытянутый. Чем компактнее здание, тем оно устойчивее само по себе».

Современные методы сейсмозащиты

Сейчас абсолютно все дома в Севастополе возводятся с учетом землетрясений амплитудой в 8 баллов. Если здание не отвечает требованиям по сейсмоустойчивости, Госэкспертиза отклонит проект. Но жителям старых домов беспокоиться тоже не стоит.

«Многие здания довоенные, дореволюционные, когда их восстановление происходило — все перекрытия выполнены из арморакушки, то есть это такое отдельное направление в строительстве, которое характерно только для Севастополя. То есть из той ракушки, из которой мы кладем стены, у нас во всем центре были выполнены перекрытия», — рассказывает Александр Лившиц.

В историческом центре приняты и ограничения по этажности, но даже для других районов города дома выше 17 этажей не проектируют. Основная застройка сейчас ограничивается 12-ю. В таких панельных домах, как например, в жилом комплексе „Новый» на Лабораторном шоссе, используются материалы повышенной прочности.

«В нашем случае была повышена марочная прочность бетона до класса В25, также использовалась в плитах перекрытия арматура преднапряженная марки АТ 800», — поясняет прораб строительной компании Владислав Ченский.

Понятно, что все это отражается на стоимости квадратного метра. Если возвращаться к конструкции „домов на шариках“, разработанной Валентином Назиным, то его система позволяла экономить на стройматериалах: использовать более низкий класс бетона, меньше применять арматуры — самого дорогого материала в конструкции зданий. Здесь же, когда дом сажают на обычный фундамент, получается, что весь верхний этаж представляет собой сплошной армопояс. Вообще методов достижения сейсмоустойчивости в мире много, и постоянно разрабатываются новые.

«Я бы хотел, чтобы Институт развития города взял эту эстафету от 70-х, продолжил ее, и это была бы такая фишка для всех севастопольских студентов и для всей страны, что в Севастополе развивается такое интересное и очень нужное для России направление как сейсмоустойчивость зданий и сооружений», — высказывает предложение президент Союза строителей Севастополя Александр Лившиц.

«Мы предлагаем на нашей базе создать такой кластер, где можно было бы ученым и специалистам разных научных учреждений, опытным практикам принять участие в таких системных исследованиях, которые позволили бы — мы не говорим о том, что можно предотвратить землетрясения — но по крайней мере можно было бы отслеживать, прогнозировать те процессы, которые происходят в природе», — говорит Юрий Рапацкий.

Предсказывать погоду человечество начало всего лишь полтора века назад. Прогнозировать, где и когда начнется землетрясение, все еще не умеем: нет приборов, которые могли бы работать в слоях земной коры и анализировать происходящие там процессы. А чаще всего очаги толчков находятся на глубине больше 10 километров. Но человечеству под силу разработать новые конструкции и материалы, в том числе с использованием наночастиц, чтобы повысить прочность и надежность сооружений.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Светлана Баева, Инна Худокормова

Что скрыто за стеклянным фасадом Дома офицеров флота?

Эти железобетонные ребра, фасад из стекла и алюминия — дань архитектурной моде 60-х. В совершенно нетипичном для белокаменного Севастополя стиле дом офицеров флота перестроил Исай Брауде. Фронтовик, награжденный орденом Красной Звезды, он приехал в наш город в 45-м. Своим проектом архитектор стер с фасада любые намеки на то, что здание изначально строилось как храм. Такие сооружения, которые несколько раз не просто меняли облик, но уменьшались или увеличивались в размерах, историк Степан Самошин называет архитектурными матрешками.

«Получается, что в этом месте здание расширилось в сторону улицы Ленина, и интересно, что все структурные части разновременные нынешнего ДОФа, они лучше всего видны сверху с высоты птичьего полета, потому что видны все эти крыши», — рассказывает Степан Самошин.

Но нет уже цилиндрического барабана, который венчался куполом, и на протяжении полутора столетий был виден из разных частей города. С этого места на улице Адмиралтейской в 1783 году началась история первого в Севастополе храма. Его освятили в честь Святого Николая — покровителя моряков. Ни основателя города Фому Мекензи, ни Екатерину Вторую, отстоявшую здесь службу, эти стены не помнят: до середины XIX века церковь успели дважды перестроить, но Крымскую войну они пережили.

«Иногда втихаря, когда никто не видит, я просто захожу сюда, касаюсь стены и здороваюсь с этим зданием, потому что оно живое, — говорит Владимир Пискайкин, начальник Дома офицеров Черноморского флота. — Я понимаю, что это стены 1857 года, восстановленные после Крымской войны. Вот я сейчас говорю, вы слышите, какой громкий гулкий звук, а, представьте себе, что не было бы этих перекрытий, он бы уходил туда наверх, к богу!».

В 40-е годы XIX века перестроить ветшающий адмиралтейский собор решил командующий Черноморским флотом, военный губернатор Севастополя Михаил Лазарев. К 54 году храм был почти готов, но освятить его не успели — началась война, историки позже назовут ее Крымской. Из-за обороны Севастополя, защитники которого почти год удерживали у его бастионов лучшие армии Европы. Сильно пострадала алтарная часть собора, но сам храм выстоял.

«Насчет облика и архитектурного стиля собора дискуссии быть не может, — объясняет Степан Самошин, — это русско-византийский стиль, который набирал популярность в то время. Автор проекта — архитектор Василий Рулёв».

Колокол-пленник

Пока на Центральном холме не построили Владимирский собор, именно этот храм считался главным: в нем крестили, венчали, отпевали моряков и горожан. У историков есть предположение, что как раз здесь, в адмиралтейском соборе до Крымской войны находился знаменитый Херсонесский колокол.

«Откуда такая версия про Николаевский собор? — рассуждает кандидат исторических наук Вадим Прокопенков. — Во-первых, в некоторых исторических книгах все-таки историки смело об этом заявляли, но мы хотели бы опереться на факты, и в коллекции нашего издательства появилась такая литография, датированная 1856 годом из английской газеты „The Illustrated Times“, там такой художник-рисовальщик был Юлиан Портч, так вот он всю улицу Екатерининскую назвал улицей колокола. Ну с чего бы?»

То, что угнанный в плен севастопольский колокол установили на соборе Парижской богоматери, сомнению не подлежит, но из какого храма его забрали? И это не единственная загадка колокола. Известно, что он был отлит в Таганроге в 1778 году — еще до присоединения Крыма — из турецких трофейных пушек. Но в архивах пока не найдены документы — а это было повеление императора Александра Первого — о передаче колокола в 1803 году новому южному форпосту страны — Севастополю.

«Я думаю, что колокол могли передать именно в эту церковь Святого Николая. И если она была перестроена в 1800-х годах, то тогда, видимо, была отдельная колокольня, тем не менее не в самом храме он мог размещаться, должна была быть построена, — говорит Прокопенков. — И мы активно ищем доказательства в Санкт-Петербурге, которые бы подсказали нам, что здесь была эта колокольня».

В сентябре 1855 года после 349 дней осады русские войска вынуждены были оставить Южную сторону. Французы и англичане моментально разграбили город. Кроме мародерства, им просто нечем было здесь заниматься. Самые большие ценности защитники Севастополя успели вывезти, потому союзники не брезговали даже металлическими дверными ручками. Вот как эти события описывает Петр Алабин, участник Крымской войны, один из инициаторов создания музея обороны.

«Французы взяли трофеи и все, — цитирует Алабина заведующая отделом „История Крымской войны“ музея обороны Севастополя Екатерина Малиновская, — англичанам мало трофеев, им нужна прибыль: чугун осколков, свинец пуль, гранит набережных, плит, захваченных на севастопольском кладбище, — всё пойдет в дело. Кажется, англичане, если бы могли, увезли бы с собой все руины Севастополя, и Малахов курган, и бухту».

Разграблен был дом собраний флагманов и капитанов. Во французской газете даже напечатали рисунок, как с фасада здания выламывают барельефы из мрамора, заказанные в Карраре у скульптора Фердинанда Пелличиа.

Здание для офицерских собраний

Здесь в нашей истории появляется вторая линия: как вообще в Севастополе возникло здание для досуга офицеров. Находилось оно на Екатерининской площади — нынешней Нахимова. Строительство дома флагманов и капитанов — тоже заслуга Лазарева, он был озабочен не только развитием города и вооружением флота, но и моральным обликом моряков.

«Вот сходит офицер с корабля на Графской, и куда он идет? Он волен пойти в Морское собрание, туда, где все культурно, где его встретят красивые стены, красивая обстановка, воспитанные люди, и он сам будет воспитанным», — рассказывает Владимир Пискайкин.
«Здание отличалось невероятной красотой, как и все сооружения эпохи Лазарева, — добавляет Вадим Прокопенков. — Оно было доминантой на Екатерининской площади. Но не только архитектурной доминантой. Это действительно стало местом восстановления боевого духа и местом проведения высококультурного досуга офицерского состава Черноморского флота».

«Автором проекта был Александр Брюллов, брат знаменитого Карла Брюллова, — уточняет Степан Самошин. — Сам Александр тоже был не лыком шит, он был академиком 4 академий, он же был автором проекта памятника Казарскому на Новом бульваре».

Если следы барельефов из каррарского мрамора затерялись во Франции, то колокол-пленник в Севастополь вернулся. В ноябре 1913 года. Накануне Первой Мировой войны, опасаясь нападения Германии, Франция искала союзников. Тогда-то и началось потепление в ее отношениях с Россией. И огромную роль в возвращении некоторых трофеев сыграл Луи де Ге, французский вице-консул в Севастополе.

«Практически 30 лет он прожил в городе и проникся его историей. Сам он был человеком военным и понимал важность и символизм трофеев», — рассказывает о Луи де Ге Екатерина Малиновская.

В адмиралтейском соборе службы возобновились после войны — еще в 1857 году, но колокол привезли в Херсонес. Уже шли раскопки античного полиса, и он обретал славу как место крещения князя Владимира, как колыбель православия. Колокол стал сигнальным маяком — отсюда второе название Туманный, и это спасло его от переплавки, когда к власти пришли большевики и начали закрывать храмы. Не стал он и добычей фашистов в годы второй обороны Севастополя.

Но вернемся в лазаревскую эпоху. Еще один памятник тех лет — Михайловская церковь. Она стояла бок-о-бок с Николаевским храмом, но никогда не была частью соборного комплекса.

«Мы знаем выражение, что нет ничего более постоянного, чем временное. Михайловская церковь — живая иллюстрация этого афоризма», говорит историк Степан Самошин. — Она была построена как временная на период сооружения адмиралтейского собора, но после Крымской войны она уцелела, к счастью, и стала восприниматься как памятник первой обороне, и разумеется, ее захотели сохранить».

Благодаря литографии итальянского художника Карло Боссоли 1840 года, мы можем понять, каким видел старый храм — еще до затеянной им реконструкции — адмирал Лазарев. И колокольня там тоже была. Но опять-таки это не те стены, в которых в 1787 году побывала Екатерина Вторая. На литографии — храм, перестроенный в начале XIX века на деньги Федора Ушакова. Анжелика Фесенко в архиве нашла подтверждение, что прославленный адмирал — как сказали бы сейчас — проспонсировал реконструкцию.

«Он очень любил Севастополь и неоднократно приезжал сюда, когда уже не был командующим Черноморским флотом, уже в годах, и он продал дом, продал имения, и вот часть денег он вложил в реконструкцию именно адмиралтейского собора», — рассказывает Анжелика Фесенко, ученый секретарь Центральной городской библиотеки им. Л. Н. Толстого.

Историю двух зданий Лазаревской эпохи соединил ХХ век

Имена великих флотоводцев, связанных с храмом, не спасли его в начале 30-х годов XX века. Большевики собор закрыли. На месте помещений, где когда-то жили священнослужители, возвели кинозал. Купол с барабаном снесли. А в бывшем доме флагманов и капитанов на площади Нахимова в апреле 1921 года устроили Центральный показательный клуб красных моряков.

«В сентябре к его имени прибавилось имя Шмидта Петра Петровича, и он долгое время назывался Центральный показательный клуб красных моряков имени Шмидта, но в городе его называли просто клуб Шмидта. Там шла обычная досуговая жизнь моряков-черноморцев. Но, кстати, там же действовал клуб „Безбожник“, в котором было более 30 человек и которые вели антирелигиозные кампании», — говорит Анжелика Фесенко.

1 июля 42 года это здание было разрушено прямым попаданием снаряда. После войны восстанавливать его не стали — на этом месте запроектировали мемориал в честь защитников Севастополя.

А кинотеатр на Екатерининской улице, уже переименованной к тому моменту в улицу Ленина, оставался практически невредимым.

«Это оригинальная металлическая лестница, которая сохранилась, — Степан Самошин поднимается по лестнице во дворе Дома офицеров флота. — В ней огромное количество пробоин, просто как решето, залатали ее с помощью сварки, и по ней видно, прямо как будто чувствуются эти бои 41-42 годов по этим ранам на металле».

Следы осколков видны и на заднем фасаде — его Исай Брауде в 60-е годы не перестраивал. Если смотреть со двора, то здание предстаёт таким, каким его перестроили к лету 41 года. Торжественно открыть хотели в июле, в день военно-морского флота. Но не успели: повторилась история 1854 года.

«При том, что центр был разрушен очень сильно, и немцы целенаправленно бомбили и обстреливали центр города накануне третьего штурма, но некоторые здания и памятники как заговоренные, — рассказывает Степан.- Это, например, музей Черноморского флота, в который не было прямых попаданий, и то же самое более крупное здание дома ВМФ. Поэтому оно было восстановлено довольно быстро. Оно использовалось и в дни оккупации: здесь немцы проводили свои мероприятия, концерты, показывали киножурналы».

В 1947 году нацисты в это здание снова вернутся — только уже под конвоем и на суд. Уцелевший зал решили использовать для проведения процесса, который потом получит имя «Севастопольский Нюрнберг». Здесь судили 12 фашистов. Главными обвиняемыми были командующий 17-й армией вермахта, генерал Эрвин Йенеке и начальник полевой жандармерии оккупированного Севастополя, обер-лейтентант Эрнст Шреве.

«Для того времени это было имя, в котором сочетались самые отвратительные качества человека, которые даже трудно себе представить, говорит кандидат исторических наук Вадим Прокопенков. — Процесс носил такую формулировку, на мой взгляд, мягкую — о злодеяниях нацистов. Это были не злодеяния, это были античеловеческие преступления против бога, против людей, против жизни. + Исследователи сходятся во мнении, что конкретно на этом человеке больше 1500 жертв».

«Прямо тут на сцене сидел трибунал, справа был помост, на котором сидели осуждаемые, слева сидели прокуроры, которые предъявляли обвинения, — показывает в зале Владимир Пискайкин. — Оставалось в Севастополе меньше 2 тысяч жителей, они все требовали смертной казни».

Когда стало понятно, что здание морского собрания на площади Нахимова восстанавливать не будут, дому офицеров флота отдали кинотеатр. Тогда же было принято решение забрать часть улицы, пристроить помещение, где сейчас зимний сад, а над ним возвести еще три этажа для репетиционных залов и кабинетов. К 1967-му году, 50-летию Октябрьской революции дом офицеров флота обрел современный облик. Так мы и вернулись к тому, с чего начали нашу историю — разобрали архитектурную матрешку.

«Все-таки на этом месте сегодня стоит храм культуры Черноморского флота, его можно так назвать, — рассуждает Вадим Прокопенков. — И эта связь, ее не сразу, может быть, увидишь, но она есть, на этом месте могло стоять что-то другое».

Таких фактов, когда храмы сносили, превращали в склады или промышленные предприятия, по всей стране тысячи. Севастопольскому собору Святого Николая повезло: многие концерты и встречи призваны не только развлекать, но и наполнены духовным смыслом, и самое главное — здание в любом его качестве всегда было открыто для горожан.

Утро 30 августа 1885 года. На Приморском бульваре накрывают столы. Один — прямо под открытым небом — для 130 рабочих, которые занимались благоустройством новой прогулочной зоны. Второй — в ротонде Благородного собрания для тех, кто приобрел билет на этот завтрак с участием городского главы. Чтобы избежать обид — одних пригласили, других нет — решили сделать банкет платным. Билет стоил четыре рубля. Для сравнения на эти деньги тогда можно было купить 10 килограммов говядины. И было продано 160 билетов.

Бульвар освятил архимандрит Херсонесского монастыря Пахомий. Вечером уже было гулянье с музыкой и фейерверком. Для городской знати, как сказали бы сейчас, устроили предпоказ. Для публики бульвар открыли через два дня — 1-го сентября. Глядя на фотографии той эпохи, кажется, что это совсем другой город. Деревья маленькие — их доставили из Никитского ботанического сада, бульвар короткий.

«Вообще Приморский бульвар не всегда был таким большим, как сейчас. И набережная была не такой длинной, — рассказывает историк и экскурсовод Степан Самошин. — То есть когда-то набережная заканчивалась в районе нынешнего „Ильяса“, даже там, где сейчас солнечные часы — дальше вдоль моря пройти было нельзя».

Прогулочная зона могла быть еще короче, если бы городской голова Федор Еранцев не замахнулся на примыкавшие к бульвару земли графа Остен-Сакена, он был начальником гарнизона во время Крымской войны. К 1885 году самого Дмитрия Ерофеевича уже не было в живых, и переговоры Еранцев вел с его потомками.

«Они согласились передать эту землю городу для прирезки к бульвару только при условии, что на бульваре в этой части будет установлен скульптурный портрет Дмитрия Остен-Сакена, — поясняет Марина Соловьева, главный архивист отдела информации и использования документов городского архива. — Это условие Городская дума выполнила».

Открытка с бюстом генерала есть в коллекции председателя Союза филателистов Севастополя Александра Дербасова. Памятник открыли в 1909 году, но простоял он недолго: условия договора нарушили большевики. В 30-е на этом месте возвели водную станцию «Динамо». До революции часть бульвара, где три дня в неделю играл оркестр, была платной, и вход на нее закрывался.

«Входной билет вообще-то стоил недешево: 15 копеек, это были приличные деньги, — рассказывает Александр Дербасов. — Там был интересный момент. Шла реконструкция — перекрасили урны по просьбе фотографов, чтобы они не были белыми, потому что контрастируют. Тогда запросили у меня: а какие урны были на Приморском до революции? Я перерыл всё, урн не было!
— То есть не мусорили?
— Так потому, что никто не ел на ходу. Если надо было, заходили в буфет, в ресторан».

О ресторане, построенном на самом берегу в неомавританском стиле, с башенкой, сейчас напоминает только форма окон с северной стороны, а на рубеже веков это было одно из самых интересных архитектурных сооружений города — легкое, ажурное, его чаще называли павильоном. На сваях в воде стоял буфет «Поплавок». На всех дореволюционных открытках здание уже подписано как Яхт-клуб. Но на самом деле яхтсмены арендовали только первый этаж.

«Яхт-клуб был престижным объединением Севастополя. Понятно, что не каждый горожанин мог себе позволить иметь яхту, — говорит Степан Самошин, — почетными членами были Айвазовский, Собинов, Кузнецов, владелец имения Форос, который гонял на одноименной яхте. Весь город собирался, когда начинались гонки. Обычно около четырёх гонок успевали за лето устроить».

Здесь были не только причалы для яхт, но также пляж и деревянные купальни с раздевалками. Здание прирастало пристройками, для симметрии возвели вторую башню. Говорили, что ресторан построен на фундаменте разрушенной Николаевской батареи. Еще в конце 18 века на обоих берегах Севастопольской бухты по распоряжению Суворова возвели фортификационные сооружения — сначала они были земляными, а уже при адмирале Лазареве оделись в камень. Да еще какой — крымбальский, который в несколько раз прочнее инкерманского.

«Правый фас: три яруса были оборонительными, левый фас: только два яруса были оборонительными, а нижний подвальным, — показывает на схеме укрепления Татьяна Сакова, младший научный сотрудник Военно-исторического музея фортификационных сооружений. — Левый фас контролировал вход в бухту и защищал рейд, а правый фас также контролировал бухту и вход в Южную бухту».

Если Константиновская и Михайловская батареи сохранились до наших дней, то, как выглядела Николаевская, мы можем судить только по картинам английского художника Уиттока и фотографиям. В коллекции Александра Дербасова есть раритетные снимки, сделанные Роджером Фентоном, опять-таки англичанином. Николаевская батарея длиной почти в 500 метров огибала одноименный мыс и была самой большой в Севастополе и самой лучшей из всех береговых батарей России того времени. Снаряды не пробивали трехметровые стены.

«Позади казематов была продольная галерея, которую украшали колонны, шириной они были до четырёх метров, — продолжает рассказ Татьяна Сакова. — По своему расположению, по своей архитектуре она напоминала римский амфитеатр Колизей, и местные жители ее так и называли».

Во время первой обороны Севастополя, когда русские войска оставляли Южную сторону, они попытались взорвать батарею, но делалось это в спешке, и крепость получила лишь незначительные повреждения. В руины ее превратили уже французы в январе 1856 года. По условиям мирного договора они покидали Севастополь. Почти 30 лет в самом сердце города высились развалины батареи, и приличные люди обходили их стороной. И только в 83-м Федор Еранцев обратился к правительству страны с просьбой передать этот участок от военного ведомства городу, чтобы разбить здесь бульвар. Передали не только земли, но и деньги: по подписке по всей России для Севастополя собрали 14 тысяч рублей.

«Всё оформление Приморского бульвара сделали в стиле — я бы осмелился сказать английского парка, — рассказывает историк Степан Самошин. — Это природный парк, где объекты благоустройства как бы вырастают из самой естественной среды. Мы видим дикий камень, использовали его естественные формы, каменные скамьи, стиль чем-то сродни Максимовой даче».

1905 год — первая реконструкция бульвара

Сейчас мы гуляем по бульвару, который за полтора столетия пережил три реконструкции. К 1905 году — 50-летию обороны Севастополя — он снова изменится: на набережной памятной доской обозначат место, откуда по мосту на Северную сторону уходили защитника гарнизона, поставят памятник затопленным кораблям, а на месте деревянного мостика построят каменный — с грифонами — символом древнего Херсонеса и гербом города.

Понижение рельефа выполнено искусственно, чтобы пейзаж стал более живописным, и это сразу же оценили фотографы. Причем всем приглянулся один и тот же ракурс.

«На фотографиях 30-х годов он называется — подписан рукой самих запечатленных на этой фотографии, как горбатый мостик, сегодня он известен как мост влюбленных. На мой взгляд, надо увековечить имя архитектора, который предложил такое оригинальное решение малых архитектурных форм на территории бульвара — я бы его назвала мост Вербицкого», — говорит архивист Марина Соловьева.

В газете «Крымский вестник» еще дореволюционного периода сотрудники городского архива прочитали фельетон, где бульвар назван Собачьим. Точнее его бесплатная часть. Автор пытался понять, откуда возникло такое народное название: «По той причине, что там нет запрета водить собак, а, может быть, потому что в прежние времена, когда эта часть бульвара была страшно запущена, не освещена, люди там бродили, как собаки».

В платной части — между Яхт-клубом и Аквариумом — располагалась летняя эстрада. На нынешнем месте, у фонтана, ее построили после Великой Отечественной и то не сразу, лишь в 1960-м году. Знаменитый концерт Шаляпина с матросским хором 11 июля 1917 года проходил на старой «Ракушке». Федор Иванович в поисках голосов тогда объехал все корабли Черноморского флота, прослушивал моряков, а потом две недели репетировал с теми, кто выдержал отбор. Но пройдет всего лишь год, и на эстраде будет звучать совсем другая музыка.

«В период немецкой оккупации в 1918 году — я имею в виду Первую Мировую — немцы ультимативно потребовали, чтобы их оркестр сводный — сухопутный и морской — два раза в неделю имел право тут играть», — приводит исторический факт Степан Самошин.

Это реконструкция, как выглядел Приморский бульвар еще до Первой мировой. Несколько лет назад Денис Штукатуров и Данила Логинов с командой дизайнеров-графистов воплотили в жизнь проект «История в 3Д»: воссоздали старый Севастополь.

Был на бульваре, ближе к Графской пристани, и Летний театр, это его деревянные башенки видны на многих довоенных снимках. Шаляпин пел и там — только было это еще в октябре 1898 года. Аккомпанировал ему Рахманинов. В Летний театр на гастроли с МХАТом приезжали Станиславский и Немирович-Данченко, спектакли по своим пьесам смотрел Чехов.

Войну деревянное здание не пережило. Впрочем, в руинах лежали и каменные. После Великой Отечественной бульвар снова меняет свой облик. Решено было не восстанавливать дома на четной стороне проспекта Нахимова и за их счет продлить бульвар.

«Та часть, которая примыкала к современной прогулочной части, где у нас сегодня троллейбусная остановка и дальше по направлению к площади Лазарева, застройка домами очень плотная была, — поясняет главный научный сотрудник отдела „История Севастополя“ музея обороны Инна Островская.- Эти участки продавались частникам, чтобы извлечь деньги для строительства железной дороги в Крым: они вносили свои средства, с ними расплачивались участками».

До войны по нынешней территории Приморского бульвара проходила трамвайная ветка, одна из остановок была на площади Корнилова перед институтом физических методов лечения. Так, следуя по трамвайным путям до площади Лазарева, мы можем увидеть эти уже несуществующие дома с четной стороны. Во время оккупации в Великую Отечественную фашисты их разбомбили, а трамвайное депо разграбили.

«Все имущество, оборудование было практически уничтожено, и при восстановлении Севастополя было принято решение: трамвайный транспорт не восстанавливать, а все сохранившееся оборудование: вагоны, площадки и другие технические средства передать для эксплуатации в Евпаторию и Симферополь», — говорит Марина Соловьева.

1949 год — вторая реконструкция

В 1949 году три архитектора: Швабауэр, Кумпан и Сабурова разработали новый проект планировки бульвара, он хранится в городском архиве. Прогулочную зону продлили до нового здания драматического театра, оформив колоннами и греческими пропилеями входы на бульвар с проспекта.

Как раз в 1949-м из Курска в Севастополь на восстановление города приехал Матвей Бохерман, который потом станет заслуженным строителем республики Крым. На Приморском бульваре он с однокурсниками бывал часто.

«Иногда бегали сюда купаться к памятнику после работы часов в 8-10, искупаемся, здесь можно было и прогуляться», — вспоминает Матвей Борисович.

А в ноябре 1951 года именно ему поручили воздвигнуть доску почета. Вспоминает, башенный кран пригнать сюда было невозможно из-за проводов и вышки ЛЭП справа, колонны и знамена поднимали скороподьемником.

«Эти пилоны, — Бохерман показывает на обрамления доски почета, — хотели облицевать мрамором, а мрамора не было. Даже в Горкоме партии лестница не мраморная, ну, и кто-то надоумил: давайте мрамор снимем с французского кладбища. А на французском кладбище, по-русски если говорит, были погреба. А с боков висели доски мраморные с надписями, кто похоронен. Мы решили: перевернем, перешлифуем и всё. Но до кого-то дошло, что это кощунство, и сказали: облицевать таким же камнем».

На фотографии 1954 года можно увидеть в центре профили Ленина и Сталина. Но когда начали развенчивать культ личности вождя, барельеф потребовали убрать. Ломать его не стали, просто закрыли панелью. По-другому в наше время мог выглядеть и балкон над солнечными часами. Проект его реконструкции разработал Адольф Шеффер. Но идея молодого на тот момент архитектора не прошла.

«Здесь мы видим совершенно другой принцип — конструктивистские решения, отход от классической архитектуры и ввод новых строительных материалов: бетон, стекло, металл, — Марина Соловьева показывает проект Шеффера.- Он повторил стиль корабля военного — иллюминаторы круглые, поручни на палубе корабля. попробовал повторить стиль водно-спортивной станции „Динамо“, которая воспроизводила силуэт военного корабля».

2006-2007 — третья реконструкция

В начале 21 века бульвар снова удлинили — нижний ярус продлили до гостиницы «Севастополь» — и это была уже третья реконструкция. Составили дендрологический план — заменили растения, которые утратили свой декоративный вид, разбили новые клумбы. Сохранились кустарники, которые еще помнят довоенный Севастополь — как этот тис у якоря. Во время оккупации большие деревья фашисты распиливали на дрова, и в конце 1940-х платаны, кипарисы, каштаны, магнолии пришлось высаживать заново. Облик бульвара как памятника природы и культуры — теперь предмет государственной охраны. Всё-таки не в каждом приморском городе есть такая длинная уютная прогулочная зона вдоль побережья, да еще и с полуторавековой историей.

Ольга Щирица, Виталий Козловский, Инна Лисинец

«Те, кто в Севастополе в этот момент находился, идут на развалины, тащат фанеру, двери, перекрытия, обустраивают свой быт, — продолжает Инна Островская. — И. конечно же, неотъемлемой частью была печка-буржуйка. Трубу в окно, уголь в печку, коптит буржуйка на эти белоснежные прекрасные стены, но кому до этого тогда было дело?».

Старший прораб «Севастопольстроя» Софья Алмазова, которая тоже жила здесь, вспоминала: «В шахте лифта на проржавевших до предела тросах висела кабина. А под ней, забив решетчатые двери фанерой и досками, жила пожилая женщина. Кабина весила не менее полутонны, а женщина считала, что проживает с комфортом и спокойно спала по ночам».

Расселение этих трехсот человек началось лишь летом 56-го силами городских предприятий. Уже было решено, что в здании эвакуированного института будет создан дворец пионеров, который разделит помещения с добровольным спортивным обществом «Строитель». В проекте 1950-го года, составленном еще архитектором Гришиным, в левой части, где сейчас театр танца, предусмотрены спортивный зал, зал штанги и раздевалки. Но проект отклоняют. И в 1953 году разработать новый, уже без спортзалов, поручают фронтовику Александру Бобкову.

«На фронт он идет в марте 1942 года командиром лыжного взвода, участвовал в спецоперации на Калининском фронте, дважды ранен, второй раз тяжело, — рассказывает Островская. Биографию Бобкова по крупицам собрали в музее обороны. — И в результате этого тяжелого ранения он списывается. А в мае 45-го приходит на работу инженером — по профессии в Балвоенморпроект. И потом оказывается у нас в Севастополе в начале 50-х годов и сразу же заявляет о себе как о прекрасном архитекторе».

Для Александра Бобкова самое важное — сохранить исторический облик здания, каким еще в начале века его задумал другой Александр — Вейзен. По проектам Вейзена в городе построены мечеть, караимская кенасса, лютеранская кирха, Аквариум. Все четыре фасада здания института разные, на морском — окно в три этажа, на крыше — римские колесницы и мифологические существа, охранявшие здание от злых сил. Светильники перед главным входом держат женщины в античных одеяниях. На площади Корнилова — фонтан.

«Изначально городской архитектор Вейзен получил возможность исследовать такого же назначения архитектурные сооружения в Европе: в знаменитых курортных местах: французской, итальянской, немецкой Ривьере, — говорит Марина Соловьева, главный архивист Архива Севастополя. — Специально для этого получил деньги на служебную командировку от Городской думы, именно в стиле, характерном для средиземноморской архитектуры он и спроектировал такое курортное здание в Севастополе».

Физиотерапия обретала здесь черты науки

Версии, какой это стиль, у горожан расходятся: ренессанс, классицизм с элементами модерна или неоклассицизм, который при восстановлении обрел черты сталинского ампира? Но специалистов не запутать даже такому непростому зданию. Архитекторы говорят: неоклассицизм. Стиль для русского юга редкий.

«Настолько яркие черты этого стиля проявлены здесь, то есть каждый элемент, который мы возьмем на фасаде: колонны, пилястры, горизонтальное членение фасадов, карнизы, сандрики над окнами, розетка с той стороны — говорит о том, что это яркий представитель неоклассицизма», — констатирует старший преподаватель кафедры архитектуры и дизайна Института развития города СевГУ Светлана Долганова.

Для начала века проект сложный, и работы затягиваются. В 1914 году завершал их уже другой архитектор Владимир Чистов. Возводили институт на остаток кредита, полученного на строительство городской канализации. Стоимость здания — по нынешним ценам — превысила миллиард рублей, но принести в городскую казну оно должно было еще больше. Его задумывали как санаторий, где от заболеваний суставов, сердца и поражения нервной системы трудящихся со всей страны будут лечить солнечными и морскими ваннами, массажем, магнитом и электротоком. Возможно, именно в Севастополь Остап Бендер посылал Кису Воробьянинова: «Предводитель, вам пора уже лечиться электричеством!»

«Присоединяли два электрода на парализованной руке, на запястье: включали электрический ток, и мышцы под действием электрического тока произвольно сокращались, то есть имитировалась деятельность руки, пораженной, допустим, при инсульте», — объясняет Александр Зубарев, директор народного медицинского музея Севастопольского морского госпиталя.

«Городская дума пригласила заведовать этим учреждением профессора варшавского университета Александра Ефимовича Щербака, — дополняет Марина Соловьева, — и Щербак перед Городской думой поставил два условия: во-первых, это не просто принятие грязевых, морских ванн, а это научно-исследовательское учреждение, которое занималось изучением всевозможных видов физиотерапии, физиолечения и курортологии. Вторым условием Щербак выдвинул: часть пациентов будет лечиться на безоплатной основе».

«Точка кипения» в бывших морских ваннах

По соседству было выстроено еще одно здание: севастопольцы знают его как роддом. Сейчас оно передано Институту развития города СевГУ под развитие «Точки кипения», а первоначально было запроектировано для принятия морских ванн. Возраст здания выдают только дизайн лестницы и плитка на полу. Впрочем, это дом с секретом.

«Этот подземный ход вел прямо из здания к морю. То, что сейчас он загорожен, его просто перекрыли — после войны замуровали фактически, — показывает ход Алексей Тихонов, директор Института развития города СевгУ. — И здесь были технические помещения. Что здесь было до революции? Были ванны прежде всего, был переток соленой воды из моря в эти ванны и, скорее всего, какие-то технические моменты».

Затопленные и засыпанные подземные ходы есть и в самом здании института — по ним подавали морскую воду для бассейна, который располагался под колоннадой — с видом на бухту. Уже через несколько месяцев после открытия здесь побывал император Николай Второй. Шла Первая Мировая, и в палатах лечили раненых.

«Вот так он описывает это событие, — Александр Зубарев зачитывает цитату из дневника императора, — „30 января, пятница, посетил прекрасное учреждение — романовский институт всяких лечений, где пользуются многие раненые пациенты“. Коротко, но отметил в своем дневнике, что такое благостное впечатление институт оказал на нашего императора».

Сюрпризы послевоенного времени

В первые же дни Великой Отечественной институт эвакуируют в Казахстан и после войны он вернется уже в Ялту. По воспоминаниям защитников Севастополя, до апреля 1942 года здание оставалось невредимым, пока на него прицельно не сбросили несколько авиабомб. В архиве музея обороны есть цветное немецкое фото, где уже видны разрушения. В 1950-е здание преподнесло строителям неприятный сюрприз: морской фасад оказался нашпигован неразорвавшимися снарядами. Около 30 боеприпасов легко вошли в относительно мягкий инкерманский камень и остались в нем на целое десятилетие.

«Как вспоминает та же Алмазова: в прорабскую пришел Михаил Смагин, который рабочей бригадой руководил, и так тихонько на стол ей положил, развернув в ткани, неразорвавшийся снаряд — он блестел так, как будто только что с завода», — рассказывает Инна Островская.

Извлекать снаряды пиротехникам помогали строители. А затем началось кропотливое восстановление фасадов и полная переделка внутренних помещений. Медицинское учреждение предстояло превратить во дворец пионеров. От лифта отказались — его шахта стала атриумом. Вырубили перекрытия в боковых крыльях, чтобы обустроить концертные залы. Просчитали сейсмическую устойчивость.

На самом проекте стоит фамилия Бобкова, а на чертежах фонарей, вентиляционных решеток, балясин — одного из самых известных архитекторов Севастополя Адольфа Шеффера. Но на тот момент ему еще не было 30-ти, и он только приехал в город. Реставрировать элементы декора начали из бетона, перемешанного с пылевидными отходами инкерманского карьера, эту технологию даже запатентовали под названием «литой инкерман». И дело было не в том, чтобы удешевить или убыстрить строительство: архитекторы просто не верили, что в городе остались мастера, способные выполнить резьбу по камню.

«Были такие специалисты как Семиохин Семен Семенович. Он учился ремеслу у своего отца, — говорит Инна Островская. — Отец работал на строительстве здания Панорамы при Рубо, передал свои навыки сыну. Сын передал своим сыновьям. И над восстановлением Севастополя работал не только Семен Семенович Семиохин, но и два его сына, тоже резчики по камню».

Дворец над морем

22 апреля 1962 года — в 92-ю годовщину со дня рождения Ленина дворец торжественно открыли! Галина Торохова до сих пор помнит свои эмоции, когда в 66-м вместе с родителями переехала в Севастополь из Николаева и пришла сюда в хореографический ансамбль «Счастливое детство».

«Само здание, конечно, производило колоссальное впечатление на девчонку 10 лет, — вспоминает Галина Михайловна. — Поднимаешься наверх и, как поется в нашей песне Бориса Миронова „Добрый день, мой дворец!“ — это так и осталось в душе, сколько бы лет не прошло. Сегодня, когда я шла сюда во дворец пионеров и поднималась по лестнице, мне показалось, что лестница стала меньше. И я вспомнила, как мы на этой лестнице сидели, ждали концерта, мне тогда она казалась очень большой и очень высокой!».

В 1975 году Галина Михайловна снова сюда вернулась, только уже педагогом, и встретила будущего мужа, он вел авиамодельный кружок. Сегодня здесь занимаются почти 3,5 тысячи детей. В здании 136 помещений, но занятия проходят лишь в 38. В остальных хранят декорации и костюмы.

Дворец в ожидании реконструкции: нужны не только современные системы хранения типа мебельных пантографов — необходимо менять стеклопакеты и систему отопления, ремонтировать крышу и морской фасад, который находится уже в аварийном состоянии. И спустя 70 лет новому архитектору предстоит составить проект восстановления здания. Севастопольцы просят вернуть на крышу статуи. Какие — мнения разделились: одни за пионеров, созданных Станиславом Чижом, другие — за античных героев Александра Вейзена.

«Надо восстанавливать пионеров, потому что облик 60-х нам ближе, — считает Александр Осокин, директор дворца детского и юношеского творчества. — Пионеры не сохранились, когда их демонтировали. Каркас у них был из арматуры, на которую сверху налепливался гипсовый состав».

Александр Зубарев предлагает следовать течению времени и слева поставить римскую колесницу, а справа — пионеров, чтобы подчеркнуть преемственность эпох. Тем более, что события, происходившие в этом здании, созвучны с историей страны в первой половине 20 века. Построенное при Российской империи, оно пережило две мировые войны, революцию, смену политического строя, меняло назначение и названия, но так и осталось одним из самых величественных в городе — дворцом над морем, как в 1962-м назвали его севастопольские журналисты.

Ольга Щирица, Александр Попов, Инна Лисинец