80-летие освобождения Севастополя: воспоминания тех, кто застал то время

«У Котовых была корова Майка, их кормилица и спасительница во всё это страшное время. Держали её в своём дворе на Второй линии, а на днях её перевели в дедушкин двор. Значит, кто-то увидел и донёс. Взрослые поняли: пришёл конец их Маечке! Сейчас отберут, а они ничего не могут сделать, чтобы спасти её. И вдруг во весь голос закричала тётя Шура. (…) Маленькая, толстенькая, с растрепавшимися, вылезшими из-под косынки волосами, она бросилась к немцам, хватала их за руки и кричала только эти важные для неё сейчас слова: „Не отбирайте!“. Слёзы заливали её лицо», — «Такая разная жизнь» — Л. А. Подосинникова.

«Видно им, пришедшим, не понравилось, что это дети, что этот крик. И они на какое-то время ушли. Они ушли, а у нас через забор жили родственники мамы. Это всё во время войны, понимаете, собираются поближе. И вот забор. В заборе дырка, чтобы не надо было выходить на улицу, а прямо пройти здесь. И когда ушли, мы скорее перебежали на ту территорию. Там внутри окоп. Дядя Коля переводит туда корову. А тётя Шура стучит в окно тёте Паше: „Выходи, здесь надо спрятаться!“. Поэтому мы все прячемся в этот окоп. А через какое-то время видим, мамы нет. Как же мамы нет? Я, конечно, плакать начинаю. Тут в какой-то момент раздаётся выстрел из автомата. Думаю, ну всё мама наша, наверное, погибла, моя погибла. И тут кто-то пришёл и на нашу дверь начали кидать камни. Так как мы там им помешали, кричали, поэтому здесь они решили набросить камни на нас, чтобы мы не вылезли и снова им крик не поднимали. Но главное, они увидели, что сюда корову привели. Вот это — страшно обрадовались! Ну, а мамы нет. Ничего не понимаем», — рассказала Людмила Подосинникова.

«У них были определённые участки, откуда они вывозили. Наконец время подошло и к нашей Туровке. Наш посёлок, это сейчас там вокруг полно домов настроено. А тогда — посёлок на горке, как я написала. Вокруг ничего не было. И пробежал опять какой-то полицейский: „Выходить из дому! 20 минут на сборы!“. Ну чего тут? 20 минут. Мама чего-то металась, собиралась в сетку чего-то. А я всё крутилась, думала игрушку какую-то с собой взять. Мама говорит: „Какая тебе игрушка!“ Мы выходим, а там стоит фашист. Сразу, у дверей прямо как выходить. Стоит в серой шинели, такой, значит, с автоматом, винтовкой, чем он там. Попробуй не выйди. Вот мы вышли и нас сразу погнали на другую улицу. Туда же пригнали и тётю Пашу с дядей Стёпой. И, значит, Котовых, тётю Шуру. А дяди Коли не было. Он работал в пожарной команде. Это на Большой Морской, там, где церковь. Вот там была пожарная команда. И он, наверное, дежурил в этот день. Подошла машина, наверное, не одна. Наши постарались, чтобы мы все вместе были. На машину попали все вместе, три семьи. И привезли нас на или Суворова, или Советскую. Нас туда загнали, там уже много людей, все с вещами, кто на чём. Вот сели. Что дальше — неизвестно», — отметила Людмила Подосинникова.

«А там дома нет, а подвал! Из него выглядывает женщина и говорит: „Прячьтесь сюда!“. Сколько мы там прожили? Не знаю, но, во всяком случае, не неделю, а побольше. Никакого ни стола, ни стула. Конечно, на полу всё это было.  Что мы ели? Я не знаю. Меня однажды в школе ребятишки спрашивали: „А что вы ели?“. Не знаю! Я не помню! Просто не представляю. Нам не мыться, ничего невозможно было. Вот просто там! И когда стреляли, я выскакивала. И ступенечки из этого подвала. Я выскакивала из этого подвала и танцевала. Как же! Стреляют! Наши! Мама говорит: „Ты чего делаешь, Люся? Ну-ка сейчас-же заходи сюда!“. А я говорю: „Мам! Ну чего? Это же наши стреляют! Как же тут опасно?“. „Нет, — говорит. — Пули не знают, кто свой, кто чужой“», — добавила Людмила Подосинникова.

«Было это уже в мае. Дни наполнены ожиданием, нетерпением и… страхом. Ведь так хотелось выжить! Встретить своих! (…) Утром 9 мая мать Милочки взяла ведро и пошла в пожарную за водой. И вдруг возвращается назад. (…) Она бежит, что-то кричит — ещё не слышно что — плачет и смеётся. Наконец добежала, и все поняли, что она кричала:
— Милые мои, дорогие! Наши пришли!» — «Такая разная жизнь» — Л. А. Подосинникова.

«Мы выскочили из окопа! И первое, что мы увидели — наш самолёт! Вот это вот! Летит наш самолёт! Красные наши звёзды! Всё! И мы кричим, машем руками! И я представляю, что, действительно, он нас видел. И крылышками… Дело в том, что, когда немцы ещё не вошли в Севастополь, была оборона. И мы были в дедушкином доме. И немецкий самолёт пролетал. И он увидел во дворе людей — не военных, ничего, и ребёнок. И он начал пикировать. То же самое. Это мои слова, я помню их на всю жизнь: „Мама! Мама! Пикирует!“. И мы все бросились на землю. И он, значит, из автомата по нам пустил разряд и улетел. И, значит, я понимала, что он нас увидел! А если немец видел, то наш-то тоже видит нас. Поэтому мы так прыгали, кричали, махали ему руками. И спустились по этим ступенечкам вниз. И это получилось вот, подъём, где сейчас Центральный рынок, от него идёт подъём, вот и мы смотрим, идут наши солдаты. И они смотрят, не знают, чем нас угостить хочется. Ничего ни у кого тоже нет. И один вот — только ветка сирени у него была. Вот на кусочки нам. И они пошли. Ребятишкам говорят: „Нам больше нельзя останавливаться. Мы пошли дальше“. Они пошли на мыс Херсонес. Потому что немцев надо было ещё дальше выгонять из Севастополя», — поделилась Людмила Подосинникова.